"в каждом доме, друг, есть окно такое..."
...Целая радуга -- в каждом случайном звуке,
И на морозе Флоренцией пахнет вдруг.
Вздымаются не волосы -- а мех,
И душный ветер прямо в душу дует.
Сегодня ночью я жалею всех, --
Кого жалеют и кого целуют.
М.Ц.
Пошли в дом, где продлёнка Малышки Мирабель. Филибер положил глаз и на соседний подъезд. Удача сопутствовала нам, и мы не так долго бродили по стылому февральскому двору под звуки саксофона... под эти же хрипловато-надрывные звуки мы увидали в одном окне полуголого мужчину-сумоиста, который светился на фоне иранского ковра, над ним тусло светила лампочка, мерцал телевизор, а мужчина пил золотистое пиво, я думаю; и был он созерцательным как Будда.
После мы вошли таки в соседний подъезд, который ошеломил нас... несколько психоделичным оформлением.
Буквально за пять минут до этого мы стояли по ту сторону Тихвинской площади, где я тщетно пыталась найти остатки чего-то церковного в пристрое востсибугля, а ещё показывала Филиберу свою новую работу, где мы бродили среди остатков дровяных сараев и вокруг деревянного дома в центре двора. Огород там ограждён колючей проволокой с алыми ленточками, а ещё есть будка. Вокруг возвышаются дома, которые в четыре-пять этажей, но по ощущениям - современные девять. И находимся мы в центре и в сердце нашего года - историческом, административном и транспортном. И тьма вокруг египетская... лишь слабо свется крыльцо детского садика, где я работаю; мрачна и черна библиотека имени Марка Сергеева; леденцово и сиротливо светят, но уже не греют, два окошка в завалившемся домике по улице Свердлова, и тоскливо мотается лампочка над крыльцом того единственно уцелевшего (не очень понятно, как именно?) дома с наглухо закрытыми ставнями и огородом величиной с одеяло. И колючей проволокой. С красными ленточками.
После мы торопливо шли к остановке, и я нетерпеливо махнула рукой в сторону института - здание Магидея на очереди! - жар исследователя во мне был разбужен эти зимним вечером, видимо, потому что выходные были ещё вчера, и никакие дети и тетради, курицы, котлеты, кости, языки и ожидания меня ещё не подкосили...
А сердце нашего города продолжало ровно и глухо биться, по артериям неслись тысячи машин, светодиоды незаметно пульсировали, излучая свет, пешеходы шли, говорили, смеялись, выдыхая тепло, как и трубы ТЭЦ, которые поставляли ещё и гарь, котельные - сажу, солярка и бензин поднимались вверх - к ледяному небу, которое своей зимней неуютностью отпугивает птиц, но самолёты чертят чёрное небо, устало и воспалённо помаргивая красными и зелёными огнями. И всё это живёт, дышит, происходит... прямо здесь. Сейчас. Это прекрасный мир, - сказала бы я, но тут же осеклась. Но какую-то сотую секунды между "подумать и сказать" - да. Прекрасный.
И на морозе Флоренцией пахнет вдруг.
Вздымаются не волосы -- а мех,
И душный ветер прямо в душу дует.
Сегодня ночью я жалею всех, --
Кого жалеют и кого целуют.
М.Ц.
Пошли в дом, где продлёнка Малышки Мирабель. Филибер положил глаз и на соседний подъезд. Удача сопутствовала нам, и мы не так долго бродили по стылому февральскому двору под звуки саксофона... под эти же хрипловато-надрывные звуки мы увидали в одном окне полуголого мужчину-сумоиста, который светился на фоне иранского ковра, над ним тусло светила лампочка, мерцал телевизор, а мужчина пил золотистое пиво, я думаю; и был он созерцательным как Будда.
После мы вошли таки в соседний подъезд, который ошеломил нас... несколько психоделичным оформлением.
Буквально за пять минут до этого мы стояли по ту сторону Тихвинской площади, где я тщетно пыталась найти остатки чего-то церковного в пристрое востсибугля, а ещё показывала Филиберу свою новую работу, где мы бродили среди остатков дровяных сараев и вокруг деревянного дома в центре двора. Огород там ограждён колючей проволокой с алыми ленточками, а ещё есть будка. Вокруг возвышаются дома, которые в четыре-пять этажей, но по ощущениям - современные девять. И находимся мы в центре и в сердце нашего года - историческом, административном и транспортном. И тьма вокруг египетская... лишь слабо свется крыльцо детского садика, где я работаю; мрачна и черна библиотека имени Марка Сергеева; леденцово и сиротливо светят, но уже не греют, два окошка в завалившемся домике по улице Свердлова, и тоскливо мотается лампочка над крыльцом того единственно уцелевшего (не очень понятно, как именно?) дома с наглухо закрытыми ставнями и огородом величиной с одеяло. И колючей проволокой. С красными ленточками.
После мы торопливо шли к остановке, и я нетерпеливо махнула рукой в сторону института - здание Магидея на очереди! - жар исследователя во мне был разбужен эти зимним вечером, видимо, потому что выходные были ещё вчера, и никакие дети и тетради, курицы, котлеты, кости, языки и ожидания меня ещё не подкосили...
А сердце нашего города продолжало ровно и глухо биться, по артериям неслись тысячи машин, светодиоды незаметно пульсировали, излучая свет, пешеходы шли, говорили, смеялись, выдыхая тепло, как и трубы ТЭЦ, которые поставляли ещё и гарь, котельные - сажу, солярка и бензин поднимались вверх - к ледяному небу, которое своей зимней неуютностью отпугивает птиц, но самолёты чертят чёрное небо, устало и воспалённо помаргивая красными и зелёными огнями. И всё это живёт, дышит, происходит... прямо здесь. Сейчас. Это прекрасный мир, - сказала бы я, но тут же осеклась. Но какую-то сотую секунды между "подумать и сказать" - да. Прекрасный.