Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

"не везёт мне в смерти - повезёт в любви"

NkJnvZYYFz8.jpg

"Теперь я занялся новым делом: принимаю участие в бракосочетании дочери адмирала Фабрицкого вопреки церковным правилам, запрещающим это таинство в великом посту. По этому случаю я с Веселкиным имел постоянный диспут с архиепископом Таврическим, епископом Севастопольским и ректором семинарии на тему о таинстве брака. После двух часов обсуждения этого вопроса я, опираясь на широкую эрудицию Веселкина в церковных вопросах, блестяще доказал, что брак, как таинство, с догматической и с канонической стороны может и должен быть совершен в любое время и что до проистекающих из него явлений церкви нет дела. Епископы, по-видимому, впали в панику, но разбить нас не могли и, когда я дошел до Оригена, - дали разрешение. Присутствуя на торжестве православия, я немного опасался, не буду ли предан анафеме, но все обошлось благополучно. К участию в совершении этого таинства я привлек еще адмирала Трубецкого и для вящего утверждения принял обязанности посаженного отца - полагаю, что теперь всякое сопротивление будет бесполезно. Как изволите усмотреть, командующему флотом приходится заниматься иногда удивительными делами".
ГА РФ, ф. Р-5844, оп. 1, д. 1, лл. 1-6


И я опять весела. Ведь много-то не надо - только, чтобы любили. И неважно уже, кто или за что... Как и всем нам. Нет, вру. Важно, конечно. Но на худой конец сойдёт и Богоявленский собор, и пединститут, и хлебозавод...

Были в Знаменском монастыре (работа у меня такая, да) - там хорошо, дымно, красиво... всё тусклым золотом светится, и когда лучи закатного солнца попадают на нимбы святых, то кажется, что всё так, как на фотографии Филибера - всё живёт, всё дышит, всё настоящее, не волшебное, не выдуманное. Монахини ходят в своих скуфьях, и отчего-то мне это кажется строже, чем простой апостольник, который делает лицо таким милым и "обрамлённым".
И выходить мне оттуда как-то не очень-то и хотелось. Тем более, что и тетраморф там был, и уходящий ввысь купол, откуда свисают потемневшие и закоптившиеся люстры... И постриг у них, если чё (вдруг, кому надо?) с 94-го года... сплошной русский фатализм и символизм (русских детей и поэтов, как сказала бы Марина Ивановна Цветаева).

Впрочем, сидеть на скамейке у памятника Колчаку мне тоже было неплохо, - тем более, что сперва сидели с одной милой девушкой, и над нами цвели груши, а потом и другие девочки подошли. И я даже полюбила занятия с X., т.к. от неё всегда узнаёшь массу нового, интересного - именно интересного, а не только нужного. Рассказывала, что её бабушка, будучи двенадцатилетней девочкой, с берега смотрела, как по приказу Колчака баржи с людьми вывозили на середину Ангары и топили, потому что патронов было жалко, чтоб расстреливать; но памятник стоит не государственной земле, а на монастырской - поэтому (на российской земле Колчаку не стоять, т.к. он не реабилитирован за свои преступления); на могиле княгини Трубецкой - яички пасхальные, куличи покрошили... а Шелихову сегодня красных гвоздик принесли...

С одной стороны мне стыдно, что их (мёртвых) я так глубоко знаю и преданно люблю, с другой - совсем нет, ибо они мне взаимностью не платят, но и в ответ не обижают.

Про живых: сегодня между архивом и работой, в сабвее, говорю мальчику за стойкой: - Вы очень красиво раскладываете овощи.
Он: - Правда?..
Потом настороженно ощетинился: - Надеюсь, это не был сарказм?
-Отнюдь нет, - говорю, а сама думаю: - Что ж вам, милые дети, всюду это модное слово мерещится? и подозрительные вы все такие...

Прихожу на работу, проскользнула в учительскую и там застёгиваю туфли, слышу в коридоре громкий и всегда немного ехидный голос Чарльза: - Где же наша любимая Анна Андреевна?
Выхожу и говорю: - Я здесь, и необязательно так шуметь. Но мне приятно, что я любимая.

Вот это сарказм. Обоюдоострый.

А мальчик в сабвее ещё ничего о жизни (и любви грустной и напрасной), возможно, не знает. Впрочем, многие знания - многие печали... Как и вся жизнь - одна сплошная печаль. И мне кажется, что я и пью её, и ем, и плыву в ней, и дышу ею, и вообще ничего, кроме неизбывной печали, и не знаю вовсе. И даже обидно немного - столько в жизни, возможно, теряю; а и ладно:

"Эск[адренный] мин[оносец]
"Пронзительный"
Третьего дня утром я ушел из Севастополя в Трапезунд и, по довольно скверному обыкновению, попал в очень свежую погоду, доходившую до степени NW-го [северо-западного (NW - норд-вест, северо-запад)] шторма. Дикая качка на огромной попутной волне с размахами до 40 позволила мне заняться только одним делом - спать, что было тем более кстати, что перед уходом я занялся "гаданием", неожиданно окончившимся утренним кофе. Ночью было крайне неуютно - непроглядная тьма, безобразные холмы воды со светящимися гребнями, полуподводное плавание, но к утру стихло. Мрачная серая погода, низкие облака, закрывшие вершины гор, и ровные длинные валы зыби, оставшиеся от шторма, - вот обстановка похода к Трапезунду. Стали на якорь на открытом рейде в виду огромного прибоя, опоясавшего белой лентой скалистые берега. Ветром нас поставило поперек зыби, и начались безобразные размахи, еще худшие, чем на волне. Одно время я думал сняться с якоря и уйти, но потом спустили вельбот, и я со своими помощниками отправился на берег. Во временной гавани, немного укрытой от прибоя, высадились. Впечатление стихийной грязи и хаоса - если это можно назвать впечатлением действует даже на меня, видавшего эти явления в весьма значительной степени проявлений. Сотни невероятного вида животных, называемых лошадьми, орда пленных каннибалов, никоего образа и подобия Божия не имеющих, работающих в непролазной грязи и потрясающей атмосфере, орущая и воняющая под аккомпанемент прибоя, - вот обстановка снабжения приморских корпусов Кавказской армии. Осмотр порта, завтрак и совещание у коменданта генерала Шварца, мне знакомого еще по [Порт]-Артуру, получасовая поездка за город, поразительные сооружения и развалины укреплений и дворцов Комнинов, нелепо раскачиваемый миноносец, и ход вперед вдоль побережья Лазистана с осмотром Сурмине, Ризе и Атина - открытых рейдов с огромным прибоем, разбивающимся о скалы, и величественными бурунами, ходящими по отмелям и рифам. Зыбь не улеглась до вечера, пока мы не вошли в кромешной тьме, пасмурности и дожде при пронизывающем холоде в Батумскую гавань. Здесь можно было спать, не думая о том, чтобы неожиданно и против всякого желания из койки отправиться под стол или другое место, совершенно не приспособленное для ночного отдыха.
Сегодня с утра отвратительная погода, напоминающая петроградский сентябрь, - дождь, туман, холод и мерзость. Отправились встречать Велик[ого] Князя Николая Николаевича, прибывшего в Батум для свидания со мной и обсуждения тысячи и одного вопроса5. После завтрака в поезде осмотр порта и сооружений, и в виде отдыха - часовая поездка за город, в имение генерала Баратова6. Место поразительно красивое, роскошная, почти тропическая растительность и обстановка южной Японии, несмотря на отвратительную осеннюю погоду. Впрочем, и на Киу-Сиу в январе погода бывает не лучше. Меня удивили цветущие магнолии и камелии, покрытые прямо царственными по красоте белыми и ярко-розовыми цветами. Сопровождавший меня ординарец генерала Баратова, раненый и присланный с фронта осетин, заметив мое внимание к цветам, немедленно нарезал мне целую связку ветвей магнолий и камелий, покрытых полураспустившимися цветами. Вот не стыдно было бы нести их Вам, но Вас нет, и пришлось изобразить довольно трогательную картину: химера, которой подносит добрый головорез белые и нежно-розовые камелии. Как хотел бы я послать Вам эти цветы - это не фиалки и не ландыши, а действительно нежные, божественно прекрасные, способные поспорить с розами. Они достойны, чтобы, смотря на них, думать о Вас. Они теперь стоят передо мной с Вашим походным портретом, и они прелестны. Особенно хороши полураспустившиеся цветы строгой правильной формы, белые и розовые; не знаю, сохранятся ли они до Севастополя, куда я иду полным ходом по срочному вызову. Получены крайне серьезные известия из Петрограда9 - я не хочу говорить о них.
За обедом у Великого Князя мы читали подробности о взятии англичанами Багдада и генералом Баратовым Керманшаха, а наряду с этим пришло нечто невероятное из Петрограда. Где Вы теперь, Анна Васильевна, и все ли благополучно у Вас? Я боюсь думать, что с Вами может что-либо случиться. Господь Бог сохранит и оградит Вас от всяких случайностей. После обеда я вернулся на "Пронзительный" и почти до 11 h[our] [часов (англ.)] обсуждал дела, а затем вышел в Севастополь.
Тихая, облачная ночь, среди темных туч проглядывает луна, море совершенно спокойное, и только небольшая зыбь слегка раскачивает миноносец.
Я сегодня устал от всяких обсуждений и решений вопросов огромной важности, требующих обдумывания каждого слова, и мне хочется, смотря на Ваш портрет и цветы, немного забыться и хотя бы помечтать. Мечты командующего флотом на миноносце посередине Черного моря, право, вещь весьма безобидная, но сегодня у меня какое-то тревожное чувство связано с Вами, и оно мешает мне мечтать о времени и возможности Вас видеть, выполнив некоторые дела, которые оправдали бы эту возможность. Пожалуй, лучше попробовать лечь спать, а завтра видно будет. Доброй ночи, Анна Васильевна".

из книги "Милая, обожаемая Анна Васильевна"
Tags: "не везёт мне в смерти - повезёт в любви, славянский дневник, чужие слова
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author