Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Category:

"а в небе голубом горит одна звезда, она твоя, о ангел мой, она твоя всегда"

У меня тут случился вечер ностальгии. Нет, не так. НОСТАЛЬГИИ. Вот, да.

Когда в память - паровозом Люмьеров - врезается кадр: дрожание голосов, дрожь Галиных серёжек и локонов (лицо скрыто бархатной полумаской), сверкание позументов, дрожание вееров, киверов, серьёзные мальчики, перекошенные портупеями, отражение свечей в рояле, дрожание зеркала и мерцание фонаря в окне. Дом Волконских, декабрь 98-го года.

Пришла в органный зал, а там - все произведения времён моего детства-юности. От Адажио Альбинони, которое за него исследователь восстановил; до Франческо Де Милано ("под небом голубым..."), до "Secret Garden"(как её только не обозначают - от Моцарта до Рахманинова; а впервые я её услышала в кинофильме "Одиночество в сети") т.к. вечер был мистификаций. И было мило, когда композитор всем объявил Вивальди, все кивали довольные, слушали, аплодировали, а потом он, такой, встал и говорит: - А я вас обманул - это я сочинил.

Словом, эпохи проходят, карты материков меняются (внешних и внутренних), контуры размываются, границы стираются или переходятся, а потсдамский орган сопровождает все эти периоды с немецкой педантичной невозмутимостью. И закатное солнце по-прежнему вспыхивает на волосах, руках и лицах сидящих - перемещаясь всё ближе и ближе к ступеням бывшего алтаря (дело происходит в польском костёле - для неместных поясняю), а гибкую скрипачку в чёрном платье эти оранжево-алые сполохи сперва освещают снизу, а после - поднимаются по подолу выше-выше, и спустя каких-то четверть часа - она объята пламенем вместе с волосами и скрипкой, а блики витражей - жёлтые, синие, красные - бегут по нотам, по клавиатуре, преломляются в стекле створок органа, обнажая стальной склет труб под рукой ассистента, который неутомимо переключает регистры, когда тихо вздыхают нижние трубы и громогласно грохочут верхние - в такой вышине, что кажется, что уже не музыка, а какая-то стихия, бушующая над.

При этом - ни малейшего сходства ни с одним мюнстером... ибо камерность по проекту Тамулевича поглотила собой готику, но создала изумительную аккустику - в этом зале не нужны микрофоны, т.к. каждое слово слышно прекрасно - будь то объявление со сцены или шёпот соседа или приглушённый топот шагов по ковровой дорожке прохода, когда звук словно уходит в пол. Мне не хватает жёстких кошмарных стульев тёмного-тёмного дерева, - от них позвоночник начинал ныть спустя полчаса; но пытка эта иезуитская всегда была обязательной частью программы моего детства; и стоять в нише алтаря или алькове закрытого выхода (теперь там современные кондиционеры) было приятнее, чурясь от солнца сквозь витражи, ощущая локтём (прилипшей блузки-бабочки) соседа, быстрой и нервной рукой перелистывая ноты, не отрывая мундштук от губ, продолжая бежать пальцами вперёд головы с надеждой на "авось" - в надежде, что второй голос не так слышен, что мой промах будет не так заметен.

На концертах, которые я вообще-то не люблю (да, я девушка простая, нехитрая), у меня есть вечная игра: загадывать, скрестив пальцы: "а это произведение будет про А" или: "это - про Б" - и заранее относиться с юмором, т.к у меня что ни любовь - то лакримоза; зато загадать на свой характер - получишь лёгкий поверхностный до-мажор...

А под "Аве Марию" Каччини я, вместо того, чтобы плакать, улыбалась - перед глазами шла плёнка видео: бал в доме Волконских, ряд серьёзных детских лиц и... нарастающий трагедийный звук (при чуть приоткрытых ртах и холодной сдержанности ), нарастающий ужасающей спиралью, накрученный всеми нервами (как волосы - бигудями в тот новогодний вечер; у некоторых барышень локоны были зафиксированы сахаром, ибо времена доисторические - декабристкие, декабрьские, девяностые...), выученными пассажами, вложенный в моё одиннадцатилетнее сердце, и ничем уже оттуда этой трагедии не вычерпать, не излить, не залить, не вылить... И никогда я свою трагедию ни на что не променяю.

-А я что-то в музыке понимаю, - сказала я Филиберу радостно.
-Милая моя, а ничего, что концерт был из того, что ты знаешь?..
-Какие удивительные совпадения бывают, - невозмутимо отвечала я, поджав уголками губ смешинку.

Силуэт, слившейся в контрабасом Амати, - мой. Предыстория этой венецианской церкви такова: из дверей доносилось Адажио Альбинони, и я на него туда пошла как заколдованная:


SG108841.JPG





Tags: mary prays the rosary for my broken mind
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments