Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

"In the glass I saw a strange reflection was that lonely woman really me?"

Во вчерашнем жарком дне было своё очарование; и, превозмогая головную боль, я даже согласна была на вечернюю прогулку, и мы покинули с Лучшим Другом клоаку центрального рынка, откуда я предложила уехать на звенящем (до сотрясения мозга) трамвае, выйти на Станиславского, спуститься в парк через дыру в заборе, пройти кладбище насквозь и, м.б., погулять в тени, пока схлынет зной; а потом идти исследовать новую набережную и вообще - спуститься к Ангаре.
И пока косые закатные лучи пронизывали деревья, мы ходили туда-обратно по дорожкам, ловко обходя одиноких и не очень вменяемых мужчин, опасливо замедляя шаг, когда появлялись собаководы со спущенными с поводка зверями; реже пролетали стайки бегущих детей; я останавливалась, чтобы пробовать степень зрелости черёмухи со всех деревьев, за моё платье и зонтик цеплялись "ёжики", и я была занята тем, чтобы то приподнимать подол в пол, то обирать кружева от колючек. И даже не очень боялась страшной серебряной головы (есть там такой ужасающий памятник; ещё есть женская голова, но у неё разбито лицо, а остался лишь водопад каменных синеватых кудрей, стянутых на затылке); не вздрагивала, ибо была деловита и болтала без умолку; прежде я пожаловалась, что мне не нравится работать экскурсоводом, т.к. через какое-то время я выключаюсь и теряю интерес к происходящему - иду, набрав в рот воды; но Лучший Друг авторитетно заявила, что меня избаловала работа с детьми, которых я вожу на фабрику, и я точно знаю, что двадцать-тридцать минут я говорю, а потом час еду в благословенном оцепенении, вперясь в мелькание сосен и серую ленту дороги; потом я опять говорю, но обратную дорогу проделываю в совершеннейшем молчании, что меня настраивает на миролюбивый лад.

После мы вышли в парк, где для меня такой кусочек детства и Англии одновременно, ибо больше всего на свете (после качель и самолётов) я люблю, когда закатное солнце просвечивает стволы деревьев, ложась тенями на тёмно-зелёный газон; пересекли слепящую широкополосную дорогу под землей, нырнули в благословенную прохладу груды микрорайона, подавляющую меня ностальгией по детству школьному, дошкольному, а также по ушедшей юности, уходящей молодости и т.д.; дошли до кофейни, в которой я раз была в не самые трудные времена моей жизни и опять поддалась: - Давай возьмём кофе на вынос!
Внутри всё переменилось, и я поискала глазами столик, где мы сидели когда-то с Оксаной и Олегом, столик и скамейки новые, но стоят у той же стенки, которая не изменилась; а ещё в том кафе есть стена, покрытая теннисовскими тёмно-кровавыми розами на фоне тёмного же золота. Очень её люблю; фонарики же отдалённо напоминают Марокко, но икеевского извода. И висит одинокий бумажный журавлик, покачиваясь на нитке под потолком.
Девушка посоветовала присесть, а потом мы поняли по её лицу, когда та несла бумажные стаканчики, что кофе получился таким горячим, что его и на веранду можно будет перенести не сразу и то, схватив за край и... почти бегом.
Но эта изящная фигурка летящей девушки, закусившей губы, летящей с двумя высокими стаканами в пыли и хмари вечера почему-то врезалась в память и, думаю, что в ещё более мрачные времена я ею буду любоваться, ибо почти всё прошлое помогает и обезболивает при наступлении настоящего. Прошлое я бы прописывла себе в качестве антибиотиков, антидепрессантов, витамин, стероидов и болеутоляющих.
Говорили с Л.Д. о том, что нынче почти все девушки кажутся ровесницами, но при том иногда цепляешься мыслью на том, что большинство из их лет на восемь-десять младше.

На веранде было серо, пыльно, вокруг - стены девятиэтажек и современных... многоэтажек (даже затрудняюсь с количеством этажей; понимая, что меньше двадцати и ладно); выцветшие рекламы, опылённые тополя с жёсткой и нетерпимой августовской листвой, но я нашла себе "бальзам успокоения" - перспектива улицы, упирающаяся в... старую вывеску "универсама" на остановке. Под вывеской - десяток современных, но та - пуговичками-конфетками-подушечками - сохранилась, и мой взгляд в неё успокоенно упёрся.

Потом мы ходили по бывшей дороге жёлтой пыли моей юности, но просто частично закатанной в асфальт, и всё это было похоже на сон, ибо на эту дорогу я смотрела в течение нескольких лет из окна палаты на Дальневосточной - в разные времена года - а теперь, вот, хожу по ней, глядя как мутное солнце сворачивается в дымке над водой; а раньше солнце было закатнее, чище и ослепительнее. Ну да как и всё вокруг, впрочем; ибо "где моя юность? где моя свежесть?" - не знаю, батенька, - так всегда и хотелось раздражённо ответить Гоголю, когда мой прицельный простой карандаш летел над строчками "Мёртвых душ" в поиске основных тезисов.

Потом мы ходили в серо-серебряном и холодном октябре прицельно - Филиберу нужно было это сфотографировать для учёбы, а фотоаппарата у него не было; и серые сваи, торчащие из воды, и карканье воронья, рассевшегося на голых тополиных ветках; и какие-то убогие сараи, и протекающие в реку трубы, и грязная пена воды у прибрежной неровной полосы... на другой день я загремела в больницу правее по берегу, и возле неё мы вчера начали восхождение наверх по бетонной лестнице, обрамлённой диким и ярким паслёном.

После - путь в ближайший супермаркет за крутобоким авокадо (чего-то мне явно не хватает - то ли витаминов, то ли счастья в жизни, что я всё время его покупаю и разве что в пироги не крошу) показался ближним и простым - в том смысле, что успокоительно неизменным; хотя разрытая и разъятая улица Трилиссера вызывает у меня головокружительное желание заглядывать в ямы, на дне которых покоятся трубы, в надежде рассмотреть остатки фундамента церкви, по которой мы ногами пятьдесят лет кряду ходим (я, конечно, меньше, но по ощущениям даже больше); ничего, кроме ровных глиняно-песчаных откосов я, разумеется, там не вижу, но авокадо на полке, подсвеченный бледным мертвенным светом, помогает преодолеть это пространство, а потом - тоже самое - до дома. И так - от чего-то до чего-то и можно двигаться - почти наощупь, заглядывая вниз, под щелеватые сосновые доски строительных мостков.
Tags: "curae leves loquuntur - ingentes stupen, "где ступают мои лодочки", "и не было никакого потом..."
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments