Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Category:

Ван Тульп: «Светя другим — сгораю сам»

Продолжаю перепечатывать отрывки из книг "Запах гари", "Кубик Рубика" Инны Фруг (в сети их нет, поэтому просто печатаю вручную; про больницу скопировала с сайта истории Ангарска):

О том, как Инна побывала у отца в лагере, вернувшись из армии, а после уехала, вывозя одного деда, которого освободили, но он был старенький, слабый, всего боялся:

"однажды осенью кто-то постучал к нам домой, в школу, где мы жили, т.к. нашу квартиру заняли, а мама с сестрой не смогли отстоять её назад; те люди забрали даже наши вещи, и когда мама пришла за отцовскими книгами, те подставили ей стремянку к антресолям, но когда мама стала доставать их, отодвинули стремянку, и мама, обсыпаясь книгами, упала на пол. Она вывихнула стопу и долго хромала...
так вот однажды, кто-то постучал к нам в школу, я пошла открывать. Передо мной стояла милая, очень аккуратная старушка, не просто седая, а абсолютно белая, в голубой косыночке с чёрным платком поверху, в длинной чёрной юбке и чёрном плюшевом жакете, которая оказалась бабушкой Субоч, и которая спросила "ту маленькую девушку, что дедка моего с лагеря вывезла". Узнав, что это я, она низко мне поклонилась и подала гостинец от дедушки Субочка, мягко отвергая все мои приглашения зайти, сказав, что с поезда на поез.
Гостинец был в белом, в голубой горошек, довольно большом узелке. В нём было пять яичек вкрутую, пять яблок с зелёными ещё, свернувшимися листочками, кусок сала в белоснежной тряпочке и три толстеньких огурца с крупными белыми пупурышками..."



О предарестном времени:

Когда мне было 13 лет я написала один рассказ <...>. Отец у главной героини Наташи был настоящий коммунист. Это знали все. И ещё он был добрый и весёлый, и все его очень любили, а Наташа с отцом вообще была в закадычной дружбе, - как я со своим.
И вдруг Наташиного отца арестовали. Наташа видела, как он, не оборачиваясь, уходил... Рассказ был написан, но я не знала, какой должен был быть конец у рассказа, как должна была теперь вести себя Наташа: продолжать любить отца или не продолжать?
И я пошла к папе. Он всё знает. Она скажет.
Папа что-то писал за своим столом в кабинете.
Я сказала, что написала рассказ, но не знаю, какой должен быть конец. Папа бросил работу, разулыбался и обнял меня. Я положила перед ним школьную тетрадь. Он, держа меня перед собой, стал читать. Вдруг он как-то странно замер, перестал читать и внезапно отпустил меня, словно выронил и встал. Я никогда не видела его таким. Я ничего не понимала. Папа ходил по кабинету и молчал. Потом, подойдя ко мне, спросил: - Откуда ты это взяла? В школе задали?
-Нет, просто сама...
-Что сама? Сама придумала?
Папа снова стал ходить по кабинету. Он что-то говорил, что-то бормотал себе под нос, но так тихо и невнятно, что я ничего не поняла.
Потом он сел, посмотрел на меня как-то странно, как-то словно издалека-издалека, и вдруг быстро провёл рукой по моей голове.
Почему папа так погладил меня? Я не понимала. Но не задумалась над этим, сердце моё не сжалось, никакая ТОНКАЯ ДЕТСКАЯ ИНТУИЦИЯ ничего мне не подсказала. Почему я была такой?
Папа листанул тетрадь веером и снова встал.
Он сказал: - Наташа больше не должна любить своего отца". И добавил "Да, ЛУЧШЕ его не любить". Голос его был не его. Сказав это, он снова листанул тетрадь. Руки у него дрожали. Затем он как бы слегка подтолкнул меня к двери и плотно закрыл её. Я пришла в детскую и тут же дописала рассказ - как сказал папа и легла спать.
Через два месяца папу арестовали.
Была ночь. Я, держа котёнка в руках, стояла возле детской в прихожей.
Папа сказал: - Комедии прощания устраивать не будем".
И пошёл.
Я видела, как он, не оборачиваясь, уходил. Как Наташин..."


О том, как Инна Львовна, болея неизлечимой каузальгией, мучилась после второй операции (первая была ошибочная - удалили межпозвоночные диски, спустив их в спинномозговой канал; паралич рук и ног усилился), но держалась, вспоминая отца, чувствуя рядом мужа (буквально, т.к. ухаживал за ней он):
"Он нервничал, кричал на жену (тут и далее - в третьем лице), резко приказывал поворачиваться то туда, то сюда, направляя огненный рефлектор вслед за её поворотами - скорее, скорее! Хоть бы убрать влагу, хоть бы чуть-чуть подсушить!
И вдруг... сломался рефлетор!
Была ночь, он бегал по клинике, по сестринским постам, но запасного рефлектора не было, он разбудил в дежурке слесаря, но тот сказал, что они "рефлектора не чинют, они - по батареям". А она стояла, держась вытянутой рукой за дверную ручку - чтобы ни к чему не прислониться и чтобы не упасть - ждала мужа.
Она думала об отце. О том, что он вынес и как вынес, что сказал бы сейчас, видя эту её процедуру. Не сейчас, конечно, а тогда - сейчас бы он только плакала. Пустяком она бы ему ТОГДА показалась? Пустяком? Конечно, пустяком!

Она яростно ощущала: пустяк!
Ей стало легче. Ерунда! Что вообще выносят люди! Е-рун-да!
...Отец сидел с разбитым в кровь лицом и молчал - как всегда. В кабинет Заборова заглянул Мехлис.
-Не признаётся?
-Не признаётся.
-Продолжайте работать.
И Заборов продолжал..
-Вынесу, - сказала она себе.
Отец никогда, ни на одном допросе не подписал никакой своей вины, не назвал ни одного имени, никого не оговорил. Вначале он был убеждён, что поэтому его не расстреляли, позднее же изумлялся, что именно поэтому не расстреляли.
Отца обвиняли в том, что он хотел убить Сталина. Такие показания дал его друг - Боярский. И ещё - Булатов. Боярский показал, что он втроём собирались стрелять в Сталина из ложи Большого театра. Отец после реабилитации с болью говорил, что вот он - жив, а Боярский, очевидно, погиб..." Не сомневаюсь, - говорил отец, - что беднягу лишь пытками могли вынудить на такое признание и впрямь - театральное...".
Был момент, когда она чуть не плюнула на всё и не повалилась в кровать в мокром гипсе - чёрт с ним! пусть мнётся! Пусть мнётся, кривится, сбивается, выгибается! Пусть, что угодно - стоять больше она не могла.
...Папа..
Откуда у него, мягкого, нежного человека, такая сила? А она... Господи, это ж надо так расклеиться!..
-"Что смолкнул веселия глас?!" - писал он ей, молодой девахе-студентке. Из лагеря, всё оттуда, утешая, ободряя, вытаскивая в очередной раз из очередного отчаянья, из очередного, в общем-то, пустяка. Ну, не пустяка - он-то никогда не считал так, но пустяка ведь, всё равно пустяка, что там говорить!.. "Ты совсем размякла, - писал отец, - надо выкарабкиваться! И никто этого не сделает за тебя. Найди в себе силы. Только в себе!".

Писал: "Весна наконец прорвалась и к нам. Вместе с тёплыми ветрами принесла она издалека ароматы волнующие, возбуждающие душу, зовущие, влекущие.. До какого же возраста весна будет ещё томить своими опьяняющими запахами, своей сладостной истомой и неясной тревогой? Очевидно, перестать чувствовать весну - перестать чувствтвоать жизнь. Я, следовательно, ещё не потерял чувства жизни Знай же, если ты думаешь обо мне, как о несчастном, то ошибаешься. Будь счастлива, будь здорова, будь радостна, будь бодра!"
-Будь счастлива, будь здорова, будь радостна...
-Па-па! - закричала она на всю палату, на весь этаж, на всю клинику, - Папа!
-Ты что? - муж вбежал в палату. - Что с тобой?
-Она сказала: - выкарабкиваться...
Он осторожно погладил её, посадил на табуретку, поставив перед ней стул спинкой, чтобы можно было упираться руками, ощупал лоб - нет, температуры не было.
Он тихо присел на край койки.
Она запела "Глухой, неведомой тропой...". С этой песней она шла на первую операцию, в Москве, то есть те, кто был ещё в сознании в её палате - четверо из одиннадцати и трое из соседней, пришедшие на "проводы", спели её тогда и спели, между прочим, очень хорошо.
-"Это было недавно, это было давно...". Это было в последний вечер перед операцией, когда она пришла из ванной... ванная комната - напротив кабинета прфессора в Туалетном переулке, как называли больные это небольшое узкое пространство. Здесь, в углу, на высокой каталке лежала связанная старуха - после операции на головном мозге. У неё был бред. Отёк мозга. Она говорила и говорила, и говорила... Она страшно раздражала сестру в реанимации, и та велела санитарам связать старуху и унести в ванную, - "пока не замолчит". Это было здесь принято.
Я подошла к больной и спросила, что ей надо, но она меня не слышала... кто-то постучал. Я приоткрыла дверь. Санитарка, отталкивая меня, ввела мужчину в кальсонах, положила на кушетку и стала делать клизму. Я же - продолжала драить ванну. Судно с калом было оставлено на кушетке, пошла его выносить. После мылась под дикие крики старухи - она теперь только кричала. Подходила, звала её - бесполезно. После мытья, по пути в палату, я снова заглянула в реанимацию и сказала о больной. "Иди себе" - сказала сестра и отвернулась.

Для сравнения ниже описание больницы И.Л. Лейдерман в городе Майске (все помнят, наверне, фото в моём дневнике - он теперь почти весь разрушен - даже вокзала не осталось):

«Моя больница в Майске в густых тополях, накрывающих ее с крышей летом и осенью, — такая дорогая, такая любимая, что так мне снится до сих пор.
Я вижу ее коридоры и палаты, ее больных и весь славный ее персонал (кто-то из больных, занося в книгу жалоб и предложений свою благодарность, написал: «Персонаж»... — «... и весь ваш замечательный персонаж!»)».
Персонал — это Елизавета Александровна Вепрева, Клавдия Михайловна Денисенко, Вильгельм Эдуардович Лоренц, Екатерина Петровна Колтайс, Нина Измайловна Леушина, Надя Голикова, Женя Богданова, Тамара Федорова, Нина Иванова, Виктория Максимова, МашаЖмурова, Полина Артюхина, Алла Гринекс и многие-многие другие...
К сожалению, в 1969 году маме пришлось уйти с работы, так как у нее возник тяжелый остеохондроз с поражением спинного мозга — безусловно, это было и результатом сильных физических перегрузок во времена войны. Течение заболевания усугубилось неправильно сделанной в Москве операцией, после которой у нее были адские боли в руках. Спасалась она от них ... работой. Ей приносили расшифровывать кардиограммы. Она не могла эти ленты тянуть, руки из-за боли были плотно прижаты к телу, и мы с сестрой протягивали их перед ее глазами. Она их читала, мы записывали и увозили. Вот так она тогда выжила.
Затем вторая операция в Новокузнецке, вернувшая ей жизнь. И через некоторое время, несмотря на пожизненную инвалидность 1-й группы, она вновь вышла на работу на специально организованное для нее место врача-консультанта во 2-й городской больнице.
И опять мама работала страстно, самозабвенно, нисколько не щадя себя.
Она очень много сделала по объяснению больным и врачам города, что такое остеохондроз, в то время еще малоизвестный, от которого так пострадала сама. Она делала доклады на высоком профессиональном уровне, читала лекции по профилактике остеохондроза, лечила больных, организовывала консультации в Ангарске ведущих специалистов Новокузнецка — центра по изучению остеохондроза, направляла туда больных. По маминой инициативе во всех лечебных учреждениях Ангарска было внедрено производство функциональных рентгенограмм и электрокардиограмм при шейном остеохондрозе.
Кстати, квалификация врача-терапевта высшей категории была ей подтверждена, что по-своему уникально для врача, находящегося на инвалидности, т.е. не имеющего возможности учиться на курсах повышения квалификации, а в момент подтверждения уже находящегося на пенсии.
Но всего этого ей было мало. И в 1973 году, через год после ухода на инвалидность, одновременно с основной работой, мама организовала клуб медицинских сестер «Свеча», девизом которого были слова голландского доктора Ван Тульпа «Светя другим — сгораю сам», а целью — созидание (не побоюсь этого слова) духовности.

Ещё про больницу:
В этом деревянном бараке на краю города все было необычно: висели прекрасные картины, подаренные художниками Ангарска, была собрана библиотека, имелся большой цветник и аквариум с красивыми рыбками.
Около каждой койки был как бы свой маленький пульт: кнопка для вызова медсестры, кнопка для включения ночника, вилка радионаушников и отводка кислорода. Это было сделано по маминой просьбе ее друзьями, работающими на АЭМЗ — директором завода Г.Б. Белкиным, заведующим конструкторским бюро В.Л. Киршнером и заведующим фотолабораторией Г. Ф.Беличенко. К сожалению, даже сейчас, в наше время, ни одна больница города не может похвалиться таким пультом.
В отделении была создана такая атмосфера, когда все подчинялось интересам и удобству больных. Для тяжелых был выделен отдельный пост. Родственники и посетители приходили не в строго определенные часы, как это было принято в других больницах, а в любое, удобное для них время, никому этим не мешая. Не было измерения температуры в 6 часов утра, в самый сон, принятого повсеместно, это делали в другое время.
А также никто не грохотал ведрами в 5—6 часов утра, «сдавая смену», никто не цокал на каблуках по коридору, не красился вульгарно, не носил «вызывающих» сережек и одежды — «и, правда, зачем они здесь, рядом со страданиями?» Это фраза из Дневника.
Да, был там и такой уникальный опыт — ведение Дневника. Думаю, что такого (опять же!) ни в одной больнице ни одно¬го города не было и нет.
В нем очень искренне отражена вся жизнь отделения. Люди писали обо всем на свете, даже о своих недостатках и ошибках.
Начало этому положила мама, сделав запись (которая, по сути, является законченным, очень тонким, психологическим рассказом) о своей ошибке в нравственном отношении — как она несколько минут колебалась (была безумно уставшей) перед тем, как идти из дома к больному. «На такую исповедь, признаться, не каждый мог бы решиться. Трудно даже поверить, что могла она родиться для общего обозрения, но, наверное, только так способно обрестись взаимное доверие, когда не боязно признаться в самом сокровенном, надеясь, что тебя поймут. Когда это происходит в большом коллективе, то можно представить, на каком высоком уровне находится содружество коллег, людей, сродненных одним — профессией. Пожалуй, это редкое явление, и зависит оно, конечно же, от того, кто возглавляет коллектив, зависит в большой степени». Так писала журналист Антонина Боробова в одном из лучших очерков о маме.
После той маминой исповеди и сестры тоже стали писать о своих ошибках и промахах, осознавать их и исправлять. «За время работы в Майске я стала совсем другой»...
А еще мама предложила вести в Дневнике новую рубрику «Мои герои». Ведь больница — это такое место, где происходит много героического. Мама всегда преклонялась перед этим. В будущем она написала цикл рассказов «Последнее» — о последних своих больных, о высочайшей духовности и самом трудном подвиге — подвиге перед собой. «Герои этой книги готовятся к смерти, как к главному делу своей жизни.

Надо сказать, что И.Л. ещё проводила утреннюю гимнастику для персонала и нетяжёлых больных - (сама делала йоговские асаны великолепно; правда, именно после сиршасаны у неё и начались парезы рук и ног... т.к. стойку на голове нельзя делать с остеохондрозом, о котором тогда мало знали, а она просто не обращала внимания всю жизнь). После этого я вообще лежала в глубоком обмороке, прочитав это. Потому что ранее знала, что И.Л. страдала бессоницей, поэтому ночами принимала снотворное и... читала, а потом нечаянно пропускала момент, когда оно должно подействовать, дочитывала книгу и... выключала будильник, принимала ампулу кофеина и собиралась на работу.

Tags: мерцательная аритмия, чужие слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments