Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Category:
«Что вы будете делать, мои дорогие наследницы, с моими бумагами – первыми и последними?»
И.Ф.


Благодаря Ирине Николаевне, попали в гости к дочери Инны Фруг (помните, я весной всё читала-читала, истосковавшись о ком-то настоящем, невыдуманном, кто бы записал и фонтан в парке Нефтехимиков, и войну, и багульник, и первый подснежник под сосной, и уборщицу тётю Аню и Цвейга, и Алю Эфрон в Княж-Погосте в пересказе сапожника, с которым отбывал срок её отец; и тот сапожник так хорошо сказал про "поэтессу Цветкову, у которой есть такие строчки "ох, и поют же солдаты... Господи, Боже ты мой!" - так и написано!" - т.е. в общем-то, вся моя жизнь, но записанная не мной, а с пылу-жару - того времени; но чтобы этот невозможный автор тоже страдал на тему "Бога нет, потому что если бы он был - он бы недопустил..." - навязчивая моя мысль и мука).

Сперва я слегка растерялась от её, дочернего, жизненного и творческого напора (так называю вкус к жизни, которого я, например, начисто лишена, льдом января скована), но потом весь вечер ломала голову: - кто из моих близких или друзей вот той же породы?
- Таисия Андреевна Вечерина, - озарило меня сегодня утром.

Помните даму, которая знакома со Светловым, подруга Риммы Казаковой, а в моём журнале известна тем, что насобирала мне бокалов со столетия Джузеппе Верди? - в Арене-ди-Верона (старейший в мире амфитеатр, но, в отличие от самого большого - Коллизея - действующего и поныне). Из этих бокалов мы всю неделю пьём с папой в честь Нового года.

Но забавно было наблюдать, что Людмила Львовна в чём-то такой же человек, что и я сама - заинтересованный только в своём и своих. Тогда как Ирина Николаевна, которая меня и дочку привела на эту встречу... заинтересована искренне в других людях. Т.е. не тех, которых знает лично, а вообще во всех. Последнее - это какой-то поразительно редкий талант. Но для того, чтобы им обладать, надо поумерить собственный пыл, собственную харизму, - как я шучу. - Приглушить себя и своё.

Словом, был хороший вечер, чтобы подумать и повспоминать... а ещё невероятно приятно было побыть в обыкновенном доме, похожем на мой - особенно - детства... на Подаптечной. Ибо в Иркутске сейчас я непроизвольно и много мучаюсь от оглушающей новизны и дороговизны ремонтов, ламинатов, новостроек, студий, машин, кредитов, накладных ногтей и выходящей из моды претензии на шик... или претензий на креативность, снабжённых хипстерскими очками, бородами; определёнными социальными ролями и соответствиями (или несоответствиями...). При том это ведь неширокая прослойка людей, с которыми у меня, вот, лично, общего мало, но в силу того, что я вообще не мать Тереза, и отнюдь не детей бедняков учу, именно среди этих людей часто проходит моя жизнь. А она - жизнь - шире ведь... и многообразнее. Поэтому поездку на электричке я вообще как счастье и путешествие почитаю.

В холле у этих милых людей вообще была такая лампа, как в фильме "Млечный путь", чтобы блики бежали по стенам... а потом уже, плывя в ночной черноте по проспекту Карла Маркса, я сонно подумала, что Ярославна в своём доме показывала модные светильники, у которых можно изменять угол освещения, а тут, в моём городе (Ангарск, как и Засолье Убийское я давно воспринимаю как свои, ибо это уже просто сплав с собственной биографией - при чём тут какое-то территориальное деление?), просто дома так подсвечены, чтобы образовывались эти геометрические углы и тени... хотя под тонированным стеклом такси всё казалось нереальнее и темнее, чем оно есть.
И всё это - со звонкими от мороза рельсами, с нанизанными на них леденцово-жёлтыми трамваями, с манекенами в витринах (на манекенах белые фетровые шляпки и чёрные пуховики!), с острыми стрелками подвесных часов на Горького, с запылённой лепниной на домах, с гулкими лестничными клетками, разделёнными колоннами, с потрескавшимися плитками, наполовину прикрытыми дощатым полом, с облупившейся синей краской подъездов советских фильмов и собственной моей жизни, оставшейся целиком в прошлом, ибо все эти перемещения в новых местах и интерьерах - это какая бледная пародия на прошлое, конечо же....
И аптека с тёмным и неосвещённым Гиппократом (или Авиценной?), который держит в руках стеклянные весы - это витраж; и осыпающаяся советская мозаика домов, и плитки... и кулаки жутких матросов "краса и гордость революции", и красный багровый лик Ленина в небе над ними (это бледное описание одной из многочисленных мозаек на торцов хрущовок в 17-ом микрорайоне город Ан-ска; их предостаточно в сети, ибо, если вбить "город, рождённый Победой", то чаще всего выйдешь на них, ибо это тоже всё неповторимо, конечно, же... у каждого дома своё "лицо").

Накануне я задремала в "зиминской" электричке, полчаса отстояв в давке, а потом прибилась на скамейке сперва с краю, а потом - у окна, и только золото-розовые лучи закатного солнца разбудили меня в висок, пронизав не только меня саму, но и стены вагона, окна, волосы, меховые опушки, сумки, подмятые с дороги и сна лица, и снега, и лес за окном. Всё это вспыхнуло золотым, розовым, багряным, оранжевым, ослепительным - заиграло и засияло, а потом резко погасло. Как сегодняшний золотой дождь из кленовых семян за окном моей комнаты. Пока собралась и достала фотоаппарат - всё погасло и померкло. Так и тот закат, и каждая веточка, обсыпанная кристаллами снегосахара, так и пышные снежные набросы на сосновых лапах, напоминающих сугробы майонеза, которые трясут вилкой над салатницей или противнем. Вчера же - задремала под обледеневшим стеклом междугороднего автобуса, ибо пока он стоит и фырчит - всё тает и течёт, а как начинает ехать по трассе - вся эта вода замерзает в крепкую кость - и лень постоянно делать "окошечко" горячей рукой и дыханием. И очнулась я уже в глубокой промзоне близ города, и начала суетиться и чистить окно, чтобы смотреть народную жизнь, а лисья шуба, подпирающая меня сбоку, уже засобиралась выходить на какой-то микрорайонной остановке. Из тех, где в парках ещё цепочные карусели и шарики-спутники беседок на стальных орбитах, огибающих участок лесопарка.

В кафе "Старая квартира" всегда есть мелкие перемены. Но в целом... их нет. И ловчий с соколом, и ваньки-маньки, и лисы, и лайки, и другие ватные игрушки на ёлке... и флажки. Но появился фарфоровый заяц для ручек, и копилка-телевизор с воткнутой в рамку экрана фоткой Одри Хэпберн в короне (подумать о Вэндиваре, - сказала память), с новой неновой красной лампой, напоминающей о ночных бдениях и каких-то срочных чертежах из семидесятых годов, и ещё тысяча таких вот мелочей... Теперь я знаю, что там вкусный кофе со специями (не хуже фирменного морожного). В кофе для цвета распущен карамельный сироп со взвесью имбиря. Для согревающего эффекта там перец, гвоздика и кардамон. Для укола в сердце на столах - синие скатерти с Санта-Клаусом, звонящим в колокольчик. У нас такая была когда-то. И вспомнила, как за этим же столиком сидела раз с мамой; с СМД сидела за соседним, с мамой сидели ещё за двумя; а пять лет назад в том составе, в котором больше никогда не посижу. Да и вообще... каждый раз на самом деле думаешь: "последний, наверное...". А тут ещё и танго заиграло в приёмнике. Аргентинское, сороковых годов... но тогда лето было. И было градусов столько, сколько нынче, но с безусловным плюсом. И если сегодня кофейня полна прянично-кардамонным теплом, то тогда она дарила только мягкую прохладу, а я кормила покойного Петю мороженым с ложечки и тот послушно разевал рот, ибо был очень-очень молодой, глупый и влюблённый (очень недолго, как теперь понимаю).*

Впрочем, только я подумала: - Какие славные люди, какой хороший вечер, как всё моё уже далеко, как все вдруг начали вспоминать каких-то общих знакомых с фамилией Сусленковы, а я каждый раз с рюмкой подпрыгивала чуть не до потолка. Ибо это фамилия покойного моего Пети, но... умом я понимаю, что у него тысяч тридцать однофамильцев.

Дочка И.Ф. меня сильно смутила тем, что говорит "спасибо за интерес к моей маме" - мне-то кажется, что к ней попасть - это примерно как к Ариадне Эфрон, если бы совпасть по времени. С другой стороны, в те годы, наверное, Аля поэтому со всеми встречалась охотно, что её маму тогда отнюдь не в каждом доме знали... и её книги на полках в магазинах не стояли...

Правда, тут моя Настенька встречалась с актрисой драматического театра, и когда я слегка подивилась, но та отрезвила: - Аня, не то время, чтобы актёров у служебного входа караулили или на улице узнавали. Литература и то больше "в моде", чем театр.
-Наверное, ты права, - говорю. - Это мне всё кажется, что всем нужно, а потом приходишь в класс - детей учить и... в очередной раз вспоминаешь, что это ты живой носитель воспоминаний и просто "осколок времени", "предмет эпохи", а многие люди живут здесь и сейчас, не вмещая в себя ещё сотню других жизней и лет.
И многие от тебя прямо требуют, чтобы в тебе была ровно одна девушка. Желательно просто красивая. Можно даже с отягощением в виде накладых ногтей или теней, но без этой толпы "мёртвых людей" и "дурацких фантазий", - как говорили мои немногочисленные поклонники...

А сама я вчера увидела блокнотик Инны Фруг, со стихами Блока. Итальянскими... и всю ночь я возила свою покойную бабушку в машине по Сиене и Равенне, обмирая от ужаса, чтобы у меня нет прав, а я тут не одна, но с безумной бабушкой последних лет. И всё это мне в нагрузку, но блокнотик с рисунками, чтобы взять с собой на фронт, стоящий перед глазами, как-то меня вывозит. В отсутствии любых в жизни прав. И неправ.











- эта фотка дана исключительно для ознакомления с погодой. Тут у меня на лице ВСЁ написано. Для тех, кто считает, что "зима нынче бесснежная" там или "тёплая".

* - автоцитата из лет давних:

"Ну, а потом мы доели мороженое и посадили Хелен в машину, которая увезла её в Засолье Убийское через старый китойский мост. А потом... и хочется написать, что "не было никакого потом", но я всё-таки надеюсь, что оно будет.
И неважно, в каких городах. Пусть будет - какое-угодно, но будет. Даже с травой, прорастающей из асфальта проспекта космонавтов. Потому что пока есть Хелен - есть и город. И только потом он кончится... как закончились многие и многие...

Филибер: - Аня, так многих уже нет - это совсем другие люди... И Светланы Ивановны, и Марии, и Валентины... и твоей мамы.
-Оли, Насти и Ромы, и Пети и Саши, и хрен знает кого, - откликнулась я мысленно, вспоминая остальных:
-с ноутбуком, с мобильным, в березовой роще, небесным столбом,
с запрокинутым к небу прозрачным любимым лицом
(потому что все люди — с любимыми лицами — в небо столбы).
Я вас всех научу — говорить с воробьиной горы...

Как опрометчиво обещал Дмитрий Воденников. Тут во мне кольнуло учителем, и я подумала, что никого и никогда не могла бы научить - только показать...

Как показывают города, взмахивая рукой в извечном жесте всех памятников, обращённых в будущее:
-Вот по этой самой дороге шли декабристы, закованные в кандалы, здесь шестьдесят раз облетали акации, а эта самая долина осталась неизменной, только цветущая зелёная вода неспешно качалась в низовьях, только голубая лента сверкала на солнце вдали, и только здесь - в долине - в междуречье, в междудействии, в кольце рельс и асфальтовых трасс, осталась жизнь за кремовыми шторами, ограниченная световым кругом абажура...в том месте, где не было прошлого, а было одно светлое будущее, которого не случилось, но
надежда
как будто
осталась".

Tags: город N, кофейня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments