Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:

"и когда я вдруг коротну и сдохну - меня втиснут в зелёный зал моего музея"

Настенька говорит: - Аня, расскажи про литературный вечер!
В этом месте я всегда впадаю в ступор, потому что не понимаю, что порядочным людям про ЭТО можно рассказывать. И вообще... как ЭТО можно рассказать? - там же ничего особенного. Кроме пения. А пение надо петь. И показывать. Вообще - говорить и показывать, как завещала группа "Пикник".
Менее порядочным людям я бы рассказала самое лирическое - постгостиное. На самой гостиной просто дети выступают и малахольные тётки вроде анны андревны - чё там может быть особенного?

Зато тут прям драматически у меня:

Едем домой. Марина Ивановна, которая единственная догадалась мне помочь не словом, а делом, а также персонажи. Везём сухую швейцарку (одна шт.), великовозрастную бывшую ученицу Джейн-Дашу - ныне подружку Ярославны, коллегу Витольда Поликарповича (с ним у меня непоэмание вечное), стул венский (одна шт.). Выгрузили немку в аккурат у того дома, где я два года назад прощалась с мальчиком, которого насмерть сбила машина. Мы заносили туда остатки недоеденной пиццы из Папы Джонса. Он там у кого-то жил в своё прилёт в Иркутск. В этом же дворике я краем глаза увидела Джейн-Дашу.
-А теперь бегите и расскажите покойному Пете, что я хожу с пьяными парнями, - гордо подумала я, активно толкая мальчика в бок зонтиком.
Сама же я была так хороша (не так, как обычно, а даже слишком для этой жизни), что какая-то девушка-с-фотоаппаратом на улице пристала:
- Вы такая красивая - можно вас сфотать? - я в этом месте в принципе соглашаюсь в большинстве случаев, правда, всю жизнь гадаю - куда им потом фотки незнакомой тётки? и какой жизнью эти кадры живут. С покойными мальчиками и коробками пиццы сбоку.

У кого-то ещё существует кадр меня в красной помаде, бархатном кафтанчике, хохломе и золотых серьгах извода той же весны. Ну, тогда я вошла во вкус эпатажа - сейчас сбавила обороты, но к весне опять дурить начну, думаю.

Потом похоронно потащились по улице, где я впервые в жизни целовалась, чтобы изгнать неприятное воспоминание, ибо хуже чем первый поцелуй может быть только первый секс и первое похмелье; я стала рассказывать вслух историю улицы и архитектурных памятников. В итоге переключилась на любимую тему декабрских боёв семнадцатого года. Убили меня тогда, что ли? - всё время туда скатываюсь... просто больное место какое-то.
С другой стороны, у меня в центре что ни дом - то кровавая рана с неподсыхающей коростой какой-то старой боли, отсюда вся любовь к вещам, кровоточащим не у меня, а у каких-то там левых красноармейцев с юнкерьём.

Буквально пара метров - дом моего детства. Ещё десять - дом моих далёких родственников, памятник архитектуры... по этой же улице мы везли бабушкин гроб. Ещё пара метров - детство на этих несуществующих качелях с Лучшим другом, Катей и Серёжей. Ещё два метра - двор, где я как-то раз сидела в куче листьев, а рядом - одинокая рыжая колли. В этом же дворе поцеловала в лоб прелестного, совсем юного, мальчика... не байкера, другого. А ещё пара метров - здесь жила Вэндиваря, и у неё был день рождения, и ветер, и солнце (и ветер, и солнце тоже Варины), и звонили колокола в последний день зимы у Михаила Архангела, когда я шла к ней на день рождения с пледом для ещё несуществующей дочери Анны.

Летом я там случайно шла с Левиным, постоянно встречая детей из прошлого, здороваясь, бормоча себе под нос: - Вот это Настенька, закончила в таком-то году, это Ромочка - закончил тогда-то, это Наташенька - закончила тогда-то...
-Когда ты уже перестанешь во всём этом копаться? - раздражённо спросил Левин.
-Никогда, - ответила я, села в автобус и уехала домой, потому что Левин совсем не мой персонаж... но кто мой персонаж?
Только тот, кто знает, о чём всё это бормотание... ибо вся моя жизнь наинзана на это бесконечное повествование, и я от него неотделима.

Джейн заныла, что её надо подвезти прямо к подъезду, на что я кротко ответила, что в такие ебни закоулочки мы, пожалуй, не проедем, поэтому мы вас высадим возле этой прелестной берёзки. Вдруг вспомнила, что дети в районе двадцати лет меня тоже не сильно любили, - даже вспомнила за что.
Потом она стала показывать своё окно креативного ребёнка со звёздочками. Всё-таки вальдорфский ребёнок - это диагноз. Правы мои коллеги на другой работе, не спорю.
Остались только Поликарпович, стул, М.И. и я.
Мне было жутко интересно - зачем он вообще приходил на вечер, если скептически настроен был? - но спросить мне полупридушенное воспитание не позволяло. И только, когда Витольд Поликарпович завёл песню про "душно было", а Марина Ивановна горячо принялась возражать "нет, совсем свежо!".
-Нет, я вышел в коридор - удобный, кстати, формат... скучно стало - вышел! - а обратно как зашёл - понял, как душно.
-А чё зашли-то? - грубо спросила я.
-Так за детей поболеть обещал.
-Ну и молодец.

В итоге, Витольд Поликарпович мне хотел помочь стул заносить. Но я отвергла, как самодурка, феминистка и мелкое хамло. Но я вообще ему благодарна - хоть о чём-то можно написать. Нехватка ярких персонажей в жизни, в крови и в тексте мучительнее сотни смертей для меня. Ведь хочется:

Различать пестроту и цветность, песок и охру.
Где-то хохотну, где-то выдохну или охну,
Вероятно, когда я вдруг коротну и сдохну,
Меня втиснут в зеленый зал моего музея.
Пусть мне нечего сообщить этим стенам – им есть
Что поведать через меня; и, пожалуй, минус
Этой страстной любви к работе в том, что взаимность
Съест меня целиком, поскольку тоталитарна.

В.П.
Tags: "и не было никакого потом...", "не бойся - я тебе новеньких нарожаю", чужие слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments