September 24th, 2008

say in jest

(no subject)

Дядя уехал, зато приехала тётя. Полночи она пила водку и курила сигареты, но поднялась почти на рассвете (в отлич. от нас). Рассказывала про златокудрого племянника моего:
-Пошли они, значит, к доктору на город, а после выходят из кабинета, и ребёнок серьёзно говорит папе: "Папа! Я там никакую х*йню не говорил!"

Утро. Тётя сидит и читает книгу о кулинарии "талантливого мужика". Через каждые пять минут она восклицает: "Ахрене-е-еть!"
Сама я хмуро обмакиваю тост в кофе и неприязненно думаю о старославянском:
- Ой ты гой если, болезный, отоди от мэне сотоно, ащте на черта мэне ево изучать, слёзы над ним проливать, коли я и дома ругательств отменных понаберуся?
- это я дома так хорошо излагаю, но изложение от меня, конечно, не требуется, а требуется грамматика - ох... ох, в общем.
say in jest

Внеклассное чтение институтки

И всё-таки я не могу не любить Чарскую за этот клубок внутренних змей, который у нее есть: и все эти детские игры: и "краски", и "ворота", и "гуси-лебеди", и все эти обмороки:) - с самого первого класса мечтала упасть в обморок на математике, чтобы меня простили и с миром отпустили уже с нее домой, но никак не падалось. Не судьба, видимо.
И все эти институтские обожания, целования: за колени хвататься и руки простирать - мысленно, конечно, но всегда так чувствовалось (я у нас еще тот весёлый поезд, летящий вниз).

И столько обид! - преодоленных и непреодоленных, ревности, злости, ненависти и... любви, конечно.

И в "Приютках" (да, это пошло, да, это бульварная литература, но и н т е р е с н о!) очень раздражает богатенькая баронесса с черепаховой лорнеткой, вся в брильянтах, но нравится ее немецкая аристократичная и некрасивая дочь, жалко мелочного эконома, который подливал девочкам прогорклое масло в кашу, жалко всех барышень-учительниц, потому что они старые девы, а еще в этих романах всегда есть толстая и тупая девочка, которая не хочет учиться, но хочет есть.
Они пели там Чайковского "Был у Христа-Младенца сад, и много роз взрастил он в нём...", а я с детства этот романс помню, потому что всё детство его пели, а еще заставляли петь арии, разучивать какие-то прыгающие ноты, синкопы, репризы, и до сих пор автоматически считаю длительности, если вспоминаю. Правда, и грущу, что не всех так хорошо натаскивали: корёжит, если кто-то не попадает в ноты.
В старших классах просто объявляли: те, кто на ансамбле! - возьмите черный низ, белый верх, флейту-ноты, руки в ноги, завтра в шесть играем там-то"

И помню какой-то университетский юбилей, на котором надо было сыграть. Мы переодевались в какой-то ледяной комнате с падающими пюпитрами, а за окнами была черная и холодная весна. Отыграв, спустились в зал и смотрели на взрослый хор: они были в черном, все одинаковые, слаженные, с оранжево-жёлтыми шарфами, перекинутыми через плечо. Они как раз пели Чайковского, а я так слушала, что даже не оценивала (в старших классах ведь всё оцениваешь), а просто сопереживала и мысленно подпевала, дотягивая все длительности, падая и поднимаясь.

А на одном концерте у нас девочка упала в обморок, когда репетировали "Утреннюю молиту" Чайковского. Она упала прямо, как стояла - лицом в красный ковер.

Зато помню, как играли джаз в местном костёле, и я один раз подняла глаза от пюпитра и увидела, как закатное солнце просачивается лучами через витраж в розетке и осыпается на головы сидящих. В ноты я больше не смотрела, а любовалась, едва успевая переставлять пальцы.

Не любила ни джаз, ни молитвы, но обожаю до сих пор арию князя Игоря в половецком плену, и когда тяжело - всегда ее напеваю басом (волнующимся альтом, разумеется:). Когда я что-нибудь не могу сдать, то всегда мысленно надрываюсь: "О дайте-дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить... потом":). Люблю страдательную и героическую части, но больше всех: "ты-ы-ы одна-а-а, голубка Ра-а-ада, ты, одна, винить не ста-а-анешь, сердцем чу-утким всё-о-о по-оймешь ты и-и про-о-остишь...", а еще: "мне ночь не шлёт отрады и забвенья - всё прошлое я вновь переживаю один, в тиши ночей".
Эту арию мы распевали в четвёртом классе, стоя возле фортепиано стройными рядами, с серьезными лицами, вызывая неизменную улыбку взрослых. А потом я часто это вспоминала, потому что всё, что пелось тогда, запомнилось навсегда, а потом уже ничего нового не прибавилось.

А вот эта цитата, меня ранит навылет:

"я еще так молода! я хочу наряжаться, выезжать на балы, в театры, на весёлые пикники, рауты, обеды. Я до смерти люблю танцевать, кружиться... Ради этого княгиня Маро дает четыре больших праздника в мою честь ежегодно, на которых я бываю постоянно царицей бала.... Тебе нравится это платье? Что? Но оно еще хуже прочих... всех тех, что остались дома.... Ты знаешь, у меня есть одно: вообрази только, вышитый блестками голубой тюль по зелёному фону... получается цвет морской глубины.
Всё звонче и радостнее звучит голосок Наташи... Лицо ее горит оживлением, глаза сверкают. Описание нарядов, праздников, поклонников так и сыпется у нее непрерывным лепетом. Но чем оживленнее и радостнее звучат ее речи, тем грустнее, тоскливее делается личико Дуни.
Полно! Та ли это Наташа, что уверяла ее в вечной дружбе, которая так любила ее... да неужели же эта пустая, тщеславная барышня, бредяшая выездами, балами, - прежняя, славная, простая и чутка девочка, ее, Дунин, любимый, дорогой друг?
Все о себе да о себе... Эгоистичные, бездушные речи... И ни одного вопроса о том, как жила-поживала все эти годы без нее Дуня, что поделывает она, куда думает устроиться в недалеком будущем.
Ни одного вопроса, ни одного слова участия. "Пышный махровый бутон розы... рожденный для праздника!" - вспоминаются Дуне слова, сказанные тётей Лелей в минуту отъезда Наташи, и глухая обида закипает в ее груди.
<...>
Со страдающим лицом и крепко стиснутыми до боли губами, бледная, бледнее своего коленкорового хитона, откинулась Дуня на спинку стула, провожая взглядом танцующих"

Чарская, "Приютки"
say in jest

Беспокойство многодетной, но легкомысленной матери

Звонила Нэнси, рассказывала про моих детей. Оказывается, что Монкошмар только у меня прикидывается душкой, потому что обещал маме. У Нэнси он был искушен новым мальчиком, который заворачивался в ковер и катался по классной комнате.
У меня Монкошмар изображает преданность своему генералу, и стоит мне сказать: "Монкошмар, а ну, живей! - прыгай в окно" - кинется искать окно (не волнуйтесь только! - окон у нас там нет:).
Нэнси же была слегка озадачена тем, как они славно объединились, а я поведала ей историю нового мальчика, которому я не придумала имя, хоть его и помню: его еще в прошлом году приводили, а он ползал в девчачьих колготках под пианино, и я даже не пыталась его ловить - он был очень ползучий.

Все остальные молодцы-огурцы, и я спокойна, потому что они в надежных руках (надёжнее моих, между прочим!), хотя... признаться, с удовольствием бросила бы этот институ-у-ут и побежала бы на свои семнадцать уроков в неделю. Но тут я бегаю за дипломом, который шустро бегает от меня. Разбирает просто спортивные интерес, знаете ли! - либо я, либо он!:)