August 20th, 2009

say in jest

(no subject)

Любимое у Лидии Гинзбург:

-Какую уйму стихов вы знаете! Вас, может быть, следовало бы быть филологом?
-Нет, я не могла бы быть филологом. Там нечего делать руками. Я очень люблю делать что-нибудь руками.


Столько раз об этом говорила, а никто не догадался записать!..


"Настоящее любовное страдание - болезнь слишком мучительная для того, чтобы стать хронической. Человек с единой (особенно несчастной) любовью на всю жизнь любит не желанием, а памятью. Любовь на всю жизнь - краса и гордость его биографии... Его право на биографию, покойно прилаженное бремя грусти; если уронить невзначай это бремя с сердца, ощущается тошнотворная лёгкость пустоты.
Любовь на всю жизнь - она либо помогает писать книги, либо не мешает работать, путешествовать, женится и выходить замуж и производить детей. Она, пожалуй, мешает самому главному - быть счастливым. Но этому мешает многое".

С этим... не согласна (только про тошнотворную лёгкость пустоты), но очень хорошо сказано!..
say in jest

афоризмы для себя (не забыть)

Поди прочитай "Евгения Онегина", как такового. В интеллигентной среде это удавалось разве детям, читающим книги, которые им ещё рано читать.

События, протекающие только в сознании, могут достигать такого предела, после которого эмпирическое переживание уже ничему не может научить человека.

Когда у человека погибает любовь, то он, по традиции, обманывает боль работой. Надо бы выработать методы самообмана на случай погибающей работы.

Писатель это человек, который если не пишет, - не может переживать жизнь.

Слабохарактерные люди склонны к крутым и непоправимым разрывам. Они ликвидируют отношения, не умея их регулировать. Чтобы упорядочить отношения, нужна воля. Для того чтобы рвать, не нужно ничего, кроме оскорблённого самолюбия, усталости, потребности выговорить давно отстоявшиеся слова.

Любовь сначала - ожидание счастья. Тот, кто любим, - чудесный аккумулятор счастья, сообщающий эту драгоценную силу всем вещам, даже самым неподходящим, всем явлениям мира, с ними разделяемых. Потом любовь - ожидание покоя, хотя бы успокоения. Классическое ожидание, с которым усталый человек всякий день возвращается к своему очагу. Когда и это проходит, приходит ожидание боли, которая может теперь поразить ежеминутно, по каждому поводу.
За это третьей ступенью есть и четвёртая: скорее провал, чем ступень, - когда больше не ждут.
Жёстче всего сталкиваются люди ещё связанные и стоящие уже на разных ступенях отношений. Один ещё ожидает счастья, а другой тишины. Один ещё чувствует боль и потом хочет боль причинять; другой, который уже ничего не хочет, - оскорбительно неуявзвим.

В отношениях, приближающихся к концу, есть характерный этап. Это когда человек уже не может доставить радость, но ещё может причинить боль. Между прочим, на этом этапе достигается максимум бескорыстия. Уже иссяк эгоизм любви, ещё не упрочился эгоизм равнодушия.

(из дневников Лидии Гинзбург)
say in jest

"летели выше, чем птицы, держали камни в ладонях - яшму и оникс, хрусталь, чтобы лучше видеть"

Утром: пар изо рта, туман, как молоко, разбавленное водой, зябкость и роскошь увядающего лета. Договариваюсь в постели между мной и Анной Андреевной. Та, как настоящий учитель, убеждает вставать, пугает двадцатыми числами, несделанными делами, бытом, работой, учёбой; потом начинает уговаривать: - Если ты, Аня, встанешь и не опоздаешь на урок, а потом проедешь сразу в библиотеку - можешь купить себе серёжки.
Вчера даже серёжки не соблазнили - вернулась домой, несолоно хлебавши, ибо двухлетний мой пациент застрял в поликлинике; но долго качалась на качелях во дворе, а потом начался шикарный "световой ливень" - вымокла насквозь, а потом едва переставляла негнущиеся ноги по скользкому тротуару, чувствуя мокрые гольфы, мокрые внутри босоножки, подставляя руки дробными струям.

Зато сегодня сумела это всё повторить и дойти до нужной "союзпечали", откуда у меня были "бирюзовые" и "коралловые". Теперь очередь чёрных, которые выглядят, как ягоды июльской чёрной смородины, если её потереть пальцами. И если алые были просто волчьи ягоды, а голубые - сама наивность, то чёрные - колдунские и декадантские.
Вот так всю жизнь можно было оставаться равнодушной к чёрной смородине, но после книги "Две луны" это совершенно невозможно. Так и запишите себе.

А мы тут на днях были в торговом центре, который интернационален, иррационален и... похож на аэропорт. То есть это вдовствующая эклектика, успокаивающая на любом континенте, ибо ты твёрдо знаешь, где находится банкомат, где выход, где вход, ты идёшь на запах кофе, равнодушно минуя дёти-фри и магазин драгоценностей, а потом проходишь на регистрацию. Это незыблемо, это успокаивает, это притупляет страх полёта вообще.
Так вот... сама я равнодушно проходила мимо витрин, но какая-то - особо сверкающая - меня всё же прельстила, и мы долго стояли и послушно водили глазами по рядам сверкающих украшений, но ушли успокоенные и... чуть разочарованные: так, чтобы ничего не хотелось - это слишком как-то...
И дело даже не в сверкании позолоты и нетёмного, неблагородного серебра, но каком-то чрезмерном и бездушном изобилии этого.
Потом там было безлюдное и прекрасное кафе, где мама предложила остаться, чтобы пить кофе, но я почему-то её обняла и сказала: "а пойдём в бедное место, где за все эти деньги мы получим блин, два кусочка пиццы и плебейский кофе три в одном, а ещё близость нашего народа - для разнообразия?".
И мы пошли. В результате заботливая дщерь грохнула перед мамой поднос со всем, кроме чайной пары, оставила маму с блином и простывающим чайником, а сама мужественно стала в очередь за подростковой едой - через пятнадцать минут радостно прибежала с пластиковой кружкой и картонкой с пиццей. Жизнь народа я в результате наблюдала из очереди, а там это делать не так интересно, как сидя за столиком, но люди шумят, гремят, болтают, а девочка, с двумя ярко-алыми капроновыми бантами на тощих белых косичках, болтает пухлыми ножками, тянет колу из трубочки и косит птичьим глазом на окружающих.

В библиотеке я просто одинокая княжна (без шляпы сегодня, правда) - кроме меня - ни души. Маляры что-то меланхолично белят, я пару раз поднырнула под козлами, а потом долго выступала перед самой собой:
-чё это я буду заказывать себе собрание сочинений Сологуба двадцать первого века! - я лучше закажу "разсказы, с. сочиненiя, изд. княжества московского", а ещё капризно помечу "только десятый том!" - на самом деле-то просто жалея бабушек, которые "служба доставки", - такие милые старушки, которые носят стопочки книг, перевязанные верёвочками - видала я их.
Назаказав себе из-ва "Сиринъ" и "Скорпионъ", чтобы чихать и читать - успокоилась и решила себя ещё побаловать - взяла Зинаиду Николаевну, которой у меня нет - автобиографию. Потом опять появилась Анна Андреевна и велела мне идти домой обедать - раз, а потом по хозяйству - два. Про обедать я очень хорошо поняла и решила даже тайком вернуться - благо, что мне две остановки до... но дома, сами понимаете, не до хозяйства даже - круговорот такой, что только к вечеру смогли выйти, но... в букинист.

Знаете, кстати, как раньше собрания сочинений измеряли? - в сантиметрах. Долго думала: зачем? - ну, да... греясь в лучах солнца и вяло копаясь в пыльных книжках... а потом мама сказала, что, типа, имей ты библиотеку со стеллажами на метры - было бы важно.

В букинисте настиг Чуковский. Господи, - думаю. - Всё искушают меня, а я ведь слабая, безвольная... дай, думаю, проскольжу хоть глазами - не до хорошего. Ещё пять книжечек не по делу, - и всё. Строгое воздержание потом.

Дневник Чуковского издан весь на глянцевитой бумаге - абсурд девяностого года, но очень толково издан. Из фотографий самая прекрасная - он и Мария Борисовна в Куоккале - молодые, стройные, красивые.

Все знают, что Куоккала - литературный бренд. Разрекламированный и самим Чуковским, и другими потом неоднократно и нещадно. Так вот... открываю дневник от начала девятисотых, а там: "я умру в этой Куоккале! поговорить не с кем! ужас! один Репин на чай заходил, да у того ум не гибок..." - смеялась от души.

И стоит пухлая и восхитительная "Сальткрока" моего детства - у всех нас есть своя Куоккала. Там пастельный рисунок на обложке - Чёрвен в чёрной шляпе-зюйдвестке с сенбернаром Боцманом смотрят в морскую даль.

И если всё, о чём я писала в течение и в течении учебного года можно было озаглавить "по течению Леты к лету", то теперь из Леты и лета нужно выплывать, а для этого надо... хотя бы перевернуться со спины и сделать несколько энергичных рывков поперёк течения, чтобы приблизиться к берегу, но и этот волевой акт будет напрасным в сущности... течение само прибивает к берегу вместе с сухими листьями и отрывными листами календаря. Гладь воды пребывает спокойной, но лето две тысячи девятого года ржавого месяца астр и звёзд неумолимо прибивает к берегу.

say in jest

На берегах Леты и лета

Любая гордость, поздно или рано,
Ложится навзничь, уплывает в Лету,
И остается золото лимонов,
Осенних листьев трепетные светы,
Незатененный и незамутненный,
Прозрачный желтый свет чужих мечтаний.
Осенний парк распахнут для влюбленных,
Скажи им «до свиданья».

(с) Башня Рован

Collapse )