February 11th, 2010

say in jest

Сологуб подозрительно распух

Да, Фёдор Кузьмич за зиму распух до сорока страниц от щедрот моих, и я запаниковала - куда же остальных, если на всех про всех - 80 страниц? - нет, всегда есть сто, но это ж неприлично как-то...

Зимой правку делал научный руководитель, - её достались несколько метров опечаток и потрясающих ошибок всех мастей; но ещё писят процентов выгребла мама, которую я засадила читать своё талмуд.
-Прочитала. И поняла одно: это читать никогда не буду, - сухо констатировала мама.
-И это при том, что я не касалась инцеста, педофилии, крови и прочих весёлых вещей, - мечтательно сказала я, а писала педагогично: про сказки, фей, колдунов, змей, мертвецов, и кладбища.
Потом был подключён папа, которому пришлось приводить это всё в пристойный вид, собирать и переплетать - он решительно выкинул разрывы и гигантские абзацы, и я сразу обрела правдоподобие - тридцать пять страниц.

Агнета спросила: - А тебе что... ошибки исправляли? - мне сказали, чтобы сама...
-А зачем ещё это сдают? - оскорбилась я. - Там структура открытая, как тут модно говорить - хоть понятно, как писать.
-Совсем не понятно... как хорошо было писать по-русскому...

А у меня другая беда: первые недели сидишь, стиснув руки между колен, склонившись в три погибели и раскачиваешься - несильно...
-Хочу написать пост... хочу написать пост, - это становится чем-то маниакальным, потому что мне нельзя писать пост. И я бы могла писать декадентов, но времени не оставили и на них, поэтому...
становишься каменной и сидишь, глядя в одну точку, - но так сейчас все глядят, поэтому сегодня преподавателю по второстепенному предмету пришлось самому отвечать на свои вопросы. И только председатель комсомола пытался ей помочь - но так у него не каждый день экзамены, видимо (он ко второму высшему идёт).

Вчера до 4-х утра пришлось выдумывать конспекты в качестве педпрактики по-русскому. Поскольку я хочу диплом, а не справку в сумасшедший дом, - как настаивает моя мама; то я тупо пялилась в конспекты в соотв. государственным стандартам, чуть не плакала - я в свои бы даже слова "региональный компонент" не смогла бы запихнуть.
И теперь надо молиться: хоть бы выставили эту злосчастную троечку без проволочек...

Пока я сжато и сухо писала от руки, то увидела себя со стороны и через двадцать лет, - но в той несбывшейся жизни, от которой удалось убежать.

В семь утра запихнула всё в рюкзак и вышла во Тьму. И в институте обнаружила, что шла с расстёгнутым всю дорогу - и ехала в переполненной маршрутке, а там всё - зачётка, студенческий... но... не взяли. Пощадили бедную девушку Достоевского.
Когда очень долго сидишь в институте - думаешь, что у тебя нет ни одной части тела... там ни у кого нет, потому что "тело, отключённое от соблазнов", но к концу дня я начинаю воображать такое, что декаденты аплодируют стоя - кажется, они таки наложили свой неизгладимый отпечаток.

Но нет девицы счастливее меня, когда я бегу по новой лестнице, ибо старую срыли, оставили мне лишь чёрный венский стул, чёрный круглый стол, чёрный телефонный аппарат и чёрный, зеркальный амальгамный пруд. Вижу себя в зеркале, стараюсь затормозить на повороте лестнице, сжимаю в руках мятую верхнюю одежду, на которой сидела (у нас нет гардероба), бросаю рюкзак на чёрный неровный подзеркальник в ста слоях пухлого лака с времён этак Очакова, хотя, конечно, Колчака. Кое-как напялить берет, кое-как намотать шарф, две хлопающих двери и... я на свободе, лечу по улице и бормочу:

Может быть, когда-нибудь, там, вдалеке,
В Господом забытом земном уголке,
Расцветёт история вечной любви...
-Да разве спорю я?.. пой да плыви...

(Екатерина Ачилова)

И если бы я могла - то писала бы каждый день и много, хотя бы потому что сегодня опять убили Пушкина на Чёрной речке, потому что от мороза к вечеру все опять поседели, а снег хрустит капустой в кадке, а ещё мы с папой добежали через зловонный Осенний переулок, мимо псевдосредневековых зубцов и башен, мимо стеклянной архаично-бумажной библиотеки общежития семидесятых, через обвалы лестниц того же времени, до ледяного городка и кинотеатра - на самый последний сеанс в городе того пресловутого "Аватара", нацепили очки и упали в креслы...

но ни сил, ни слов...
до выхода на свободу мне осталось три дня.
say in jest

"мне приснилось, что сердце моё не болит, что оно колокольчик фарфоровый..."

Сперва хотела написать, что если вначале сессии я говорю с преподавателем
(концентрат постмодернизма женской прозы - русского, конечно; про зарубежный - ниже будет...
http://goldi-proudfeet.livejournal.com/705627.html#cutid1 - для тех, кто не читал, забыл, не понял),
в середине - с Богом;
в последние дни, когда экзамены идут подряд в один день с зачётами - с сердцем, потому что оно "отказывается работать в таких условиях".


Но лучше напишу про восприятие зарубежной литературы XX века моими односельчанками. Нас объединяет то, что мы ещё не пришли к нерадостному выводу: "Бог умер". Моих одногруппниц характеризует незамутнённое сознание века девятнадцатого. Меня - тоже.
Хотя... самой безнравственной всё равно являюсь я, неказистая сутулая барышня в очках и с косой до попы (ну, это я пытаюсь внутреннее содержание явить), потому что я твёрдо знаю, что нельзя говорить, что это плохо, потому что непостижимо.

Но я не считаюсь, ибо с семнадцати лет воспитывала себя старательно Ремарком и Хемингуэем, потому что девочка тихая, интеллигентная. Но даже сейчас меня немножко подташнивает от этой Великой Депрессии в песках с чумой и тошнотой, ибо "зима тревоги нашей" ещё не позади...

А вообще-то я бы хотела тайком сфотографировать одногруппниц с пригламуренными книжками Мураками, Баха и Коэльо, зависающих на разных этажах богоугодного института с розовыми стенами (редкое, что мне безумно нравится, признаюсь).

Но сегодня одна из них поднялась и с достоинством изрекла, оглядев класс:
-Девочки, это авторы, описывающие любовь извращенцев.
-И правильно! Они все такие! - зашумели девочки.
-О любви старика к молодой девушки - и прочее. Безнравственно, - возмущённо сказала она, поправив оренбургский пуховый платок на груди. - Соседки по общежитию смеются, когда просыпаются, а я в четыре часа читаю эту "уси-пуси".
Тут я заинтриговано повернулась и скосила глаза на глянцевую обложку с иероглифами:
м.б. это был Ю. Мисима, но я не помню - я не адепт японской литературы (к стыду своему; но не могла же я к двадцати трём годам всю мировую классику осилить всё-таки).

Правда, потом я же подслушала другое:
-И она протянула ему руку между прутьев решётки, а он поцеловал... и она ушла навсегда. И так и умерла - прямо вот так и умерла от любви!
-Физически?! - да ну...
-Да! - я тебе говорю, что от любви можно умереть!

Отвернула лицо и спряталась за книжкой.
Они прекрасны. Но, сердце моё, как же трудно потом идти в другой мир - вот вчера, в кино, опять эти люди-гриль, а я и позабыла... одногруппницы мои больше похожи на меня - у них есть кожа, в ней есть поры, они дышат и вбирают в себя всю сажу сквера Кирова, у них есть глаза, в которых лопаются сосуды, есть следы от подушек и мешки от недосыпа, есть кашель и кариес, есть твёрдые нравственные устои и горячее желание вырваться отсюда.

Осталось два дня и два экзамена.