April 19th, 2011

say in jest

"we remember, thee remember..."

Дети в 9-ом классе не знают слов: полати, сайка, каналья и т.д. - список можно продолжать бесконечно. Вчера, понимая, что заболеваю, зашла по дороге в лавку, купила "Ревизора" за тридцать рублей (того, с лощёными страницами и чёрно-белыми фотографиями из 50-ых годов; отдельный густо-шоколадный том переписки Гоголя - не менее глянцевитый внутри), т.к. мой синий (ещё мамин и мой - школьных лет - том уплыл в неизвестном направлении); дети, разумеется, ни один не принесли книжки, а я была уже настолько на автопилоте, что ни слова дурного не сказала, а просто провела урок, удерживая стрепсилз за щекой, изображая незлобного хомяка.
Вечером у меня было 39, и Гоголь хмуро снился мне с каждой полки и мерещился в каждой тени на шторе.
Третий класс ради разнообразия был тих и лиричен. Наконец-то я выучила "By the waters of Babylon" и могу это петь. И уже не косячу первую строчку.

Бэтти спросила: - А зачем вавилоняне заточили израильтян в этой своей башне?
(я нарисовала город с башней, чтобы было понятно, - не обессудьте).
-Ну, зачем вообще враждующие страны берут пленников? - чтобы сделать их них рабов, - авторитетно сказала я, плюхнувшись рядом с ней на парту.
-И всё равно всё это странно, - медленно покачала головой Бэтти, обмусоливая кончик карандаша, чтобы вывести странные терема, который в моём представлении должны быть под воротцами с Тигром (раз есть Ефрат), - в результате у детей в альбомах помесь Василия Блаженного со Спаса-на-Крови.


На той неделе второй класс был так мил, и мы так любили друг друга, что было реально страшно. Не было близнецов, Республики и Теодора. Видимо, это и настроило нас на мирный лад.
Правда, Ронни довязал на рукоделии голубенькую авоську и надел на голову. За ним и Меркуцио.
-Какой-то деревенский спайдермэн, - пробормотала я.
Мальчики решили шуметь, но я сказала, что считаю до 10-и, а потом покидаю класс, если террористы не уберут авоськи в портфели.

В конце урока мы уже все чуть не рыдали от любви к ближним. И Ронни вскричал: - Мисс Энни, правда, я сегодня себя хорош вёл?!
-Правда, Ронни, - сказала я, а, повернувшись к остальным, растроганно вскричала: - И все! все себя сегодня хорошо вели!..

Видимо, это лишило меня последних сил.

На факультативе Оля и Коля (разнообразим моих знаменитых детей) изучают свои темы.
-Коля, Вы написали, что целебные источники не помогают при болезнях из серии "и почечуя, и Киприды" - я не согласна. Зачем тогда молодым людям, вроде Евгения Онегина, Печорина, или вас туда ездить?
Оля, с любопытством: - У Коли венерическая болезнь?
я, раздражённо: - Нет, но он пишет, что воды - это фигня.
Коля: - Вот я ездил на море, и ничё не вылечил - моим костям легче не стало.
Оля: - Ты на море ездил, глупенький. А вот съездит кто из учителей в какой-нибудь Пятигорск-Кисловодск, и доказывай им потом, на экзамене, что не помогает. Пиши уже, что помогают. И не выпендривайся.
я: - Коля, теперь мы с Олей немного позанимаемся её работой... кто был фактическим управителем Кастилии того времени...
Коля: - А.А., вот тут нужна запятая перед "когда"?
-Конечно, раз союз "когда"...
-Фактическим - Томас, а то, что там официально были Изабелла и...
Коля: - А.А., тут нужно тире перед "это"?
я: - Ставьте... но вам нужно привести какие-то доказательства, а не просто, что Оля взяла и написала...
Минута тишины и покоя.
Коля:- Контакт - зло.
Оля: - Вот ты сейчас очень в тему это сказал, Коля.
Коля: - Просто я чуть смайлик не поставил.
Оля: - Анна Андреевна, сколько лет Марье Антоновне, которая будет проверять работу? Много, да? Ты уж будь, Коля, поосторожнее - не пугай так...

Вайолет: - Нет, княгиня Ольга не могла взять регента при Святославе. Она хотела его сама воспитывать - к чему какие-то правители?
-А из наших учителей? - к примеру Е.А.?
-Не-е-е-т! - она бы тоже сама всем управляла.
я, с интересом: - А Анна Андреевна?
Вайолет, секунду подумав: - Анна Андреевна, думаю, нашла бы себе мужчину, и даже иногда бы с ним советовалась.

Видите, как славно проходят индивидуальные занятия? - правда, от многодетности моей я как-то одичала, и совсем нигде не бываю - вырвалась в эти выходные и жестоко расплачиваюсь какой-то хворобой.

Да, Дмитрий Иванович почему-то не стал fucking my brains меня мучить, а взял и просто (!) продал десять билетов на нужный мне спектакль.
Дети мои оживились: - Мы пойдём в театр! - тут же начали обсуждать, кто с кем пойдёт, что какие парадные кеды наденет, но я остудила пыл и сказала, что это будет лишь 20-го мая.
Дети разочарованно притихли.
-Знали бы вы, как трудно было достать билеты хотя бы на май - хоть я и честно пыталась с сентября, - бормотнула я себе под нос.
-Кому отдать билеты на руки?
-Мне! - робко подняли лапки Люся и Джейн.
-Или лучше оставить у мамы в сумочке?
-Ну, если можно... то... да! - неимоверное облегчение.

А "мама" что-то совсем того... и бесит ужасно - я так хорошо держалась столько месяцев (приступы сюда не относятся - они всё-таки надолго от работы не отрывают); а тут ещё Советский Союз на меня с 25-го апреля навалится всей исторической мощью... как быть? - видимо, сейчас надо заставить себя хоть характеристики напечатать, раз такая засада.

А вот та сама песня, которую хорошо прибавить к нашему репертуару (вот так я разучиваю песни для детей... и этот пьяный чувачок, мяукнувший в середине, очень мне нравится):

say in jest

(no subject)

"я пытаюсь найти разумную меру между моим частным и моим всеобщим", - это фраза из интервью Веры Полозковой, которая весь день крутится у меня в голове.

Два дня я отсудила у работы и болезни, чтобы съездить в Засолье Убийское и прогулять утро с Лучшим Другом, а сама тайно надеялась, что я отдохну и пронесёт - не заболею.

Остров был пуст, и туда почти не долетал запах гари, зато иногда пахло водой и почти морем, но без ноты соли... и чайки носились с яростными криками, и песок казался нестерпимо-жёлтым на фоне воды. Конский остров частично был выжжен, но узкая полоса камней и жёлтой травы у берега укрыла нас от рыбаков и редких бродяг. Мы долго и молча сидели на берегу, а потом решили возвращаться, топая по железной дороге. Я даже сняла ботинки и походила по ржавым рельсам - они уже не были холодными. Шпалы тоже нагрелись на солнце, и над ними порхали редкие бабочки, вызывая азарт, присущий Набокову - только это "наобортный", "писательский" азарт, когда хочется не поймать, усыпить и приколоть, а просто и ненасильственно запечатлеть.

Дорога в Засолье Убийское была жаркой и душной - туда и обратно. Кругом горела трава, и жёлто-чёрные поля, которые проносились мимо, были просто предвестием болезни и внутреннего жара, засухи и вечной жажды.
Представьте себе километры сухой травы за окном в плотно закупоренной маршрутке, трещины и ухабы асфальты, пыль занавесок, жар изнурённых и потных тел, и огромную женщину, притиснувшую меня к окну и занавеске так, что я в какой-то момент стала опасаться за свои плечо и эту бедную тазобедренную кость, на которую все норовят что-нибудь взгромоздить (в своё время я удачно сажала на неё какого-нибудь тяжёлого ребёнка - кажется, только для этого эта кость там и нужна).

И всё прокляла, кажется, пока ехала - от своего чёрного пальто до чёрной двойной юбки и чёрной же гари за окном. Приехав домой, прошла к столу, положила руки на клавиатуру и... обнаружила, что руки собрали всю чёрную пыль со стола - намело за день в открытую форточку.

Этот тонкий слой земли и сажи, покрывающий в апреле все поверхности, этот ветер, бросающий эту мелкую взвесь в лицо, швыряющий сор в глаза, саднящий в горле и закручивающий водоворот юбки вокруг ног, - способны отравить весь апрель, который у Шекспира "цветущий, бурный, всё оживил он веянием своим; в ночи звезда тяжёлая Сатурна смеялась и плясала вместе с ним...".

И я даже согласна признать, что сам по себе апрель, возможно, прекрасный месяц, но не в этих широтах и не при этом раскладе.

Каким-то задумчивым образом забрела в параллельный двор, проходя квартал насквозь и сокращая путь, спохватилась, что не узнаю мест, но потом сообразила, что типовая застройка тем и опасна - не отличаешь один двор от другого. Панельные одинаковые домики своим белым цветом напоминают этакие белые хутора в малороссийском стиле и даже чахлые деревца и всё, что вокруг - одобрил бы Гоголь (дался ей этот Гоголь!).

Так к середине дня ты с отвращением ощущаешь пыль на своих руках и лице, лезешь в сумку за влажными салфетками, пытаясь потом куда-то пристроить этот влажно-пахнущий ком, в растерянности разыскивая урну. Так, морщясь, облизываешь губы, заходя в первый подвернувшийся грязноватый киоск, чтобы купить какой-нибудь чай или сок, но тут главное не купить ничего неизвестного, чтобы не вылить потом под какую-нибудь бездарную смоковницу на сквере Кирова с тревогой: а не умрёт ли дерево после такого полива?..

И даже относительная близость к "широкой сибирской реке" не спасает. Казалось бы - спустись вниз по своей улице и вот - пожалуйста. Но присутствие реки ощущается лишь в какие-то тихие летние ночи с открытым окном, когда по воде долетают объявления отправлений поездов с вокзала, что на другой стороне, когда звук летит над поверхностью воды, не смущаясь отсутствием света.

Недавно я шла на одну улицу выше - мимо разрушенной башни и своей русской школы. Встретила одну из своих учителей. И она меня узнала, и мы разговаривали, но меня всегда не покидает это потустороннее чувство: как бледнеют наши жизни от невнятной попытки пересказать их в двух словах.

И дело не в количестве смененных работ, покинутых мест, встреченных или потерянных людей, а в смене внутренних состояний.

Каждую весну жизнь меняет полностью цвет, свет, фактуру, вкус, звучание и какую-то неуловимую общую тональность. И диву даёшься - неужели это тоже самое тело (ведь даже оно обновило свой клеточный состав на сколько-то процентов) носит тебя по тем же самым улицам, которые в свою очередь тоже меняются и ускользают.

Так мой любимый остов и остров деревянных домов, рассыпанных вокруг школы становится всё меньше, и та навязчивая мысль о том, что это крошатся именно мои скелет и позвоночник, тревожно пульсирует и заполняет собой сны: сегодня ночью меня укусила змея на набережной, где росли деревья, трава и туда ходил трамвай, но это был тот "пригородно-загородный трамвай" из книг, а не из реальной жизни. А в предыдущем сне я покупала фрукты в первом этаже гостиницы "Метрополь", где познакомилась с двумя мальчиками, похожих на моих второклассников. И я дала им два яблока из пакета, понимая, что не донесу ни до дома, ни до следующего сна - пакеты тонкие - лопнут, а я накупила, понимая, что завтра приду - а и нет там никакой фруктовой лавки.

И я не уверена, что жить на руинах старой жизни ещё как-то можно, а на новую нет ни сил, ни желаний, - вот и поддаёшься молчанию и сургучной тяжести, которая запечатывает на замок не только рот, но и каждый текст. Чем старше становишься - тем реже и осторожнее пишешь, и даже про детей пишешь уже не 25% как раньше, а едва ли пять... да и то только с целью выразить невыразимое и хоть как-то описать собственные настроения.

Из безопасного остаются: природа (но я её не вижу в городе и никогда не хотела славы Тургенева) и город, но и тот ускользает от меня, подменяясь другим, упрощённым и устремлённым - как каким-то конкретным целям и ожиданиям.

Но в моём бесцельном существовании без времени и каких-то особых ожиданий с трудом уживаются пластиковые окна, стеклянные быстрорастущие офисы и полнейшее отсутствие тайны.

С Лучшим Другом мы встречались на перекрёстке 4-ых кладбищ, закатанных в асфальт и плитку, где стоит моя больничка, которой я всякий раз делаю ручкой - дескать, я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл... а потом неожиданно ей призналась: я ведь уже тринадцать лет не выхожу из дома без мысли о том, что когда-нибудь могу не вернуться. Ведь живут же так герои сериалов вроде "Каменской": что с работы можно не вернуться, и, наверное, за все эти годы мысль такая воспитывает не слабее русской литературы.

И чего, например, требовать от детей? - и слава богу, что они не застилают по утрам свои кровати из разумной предосторожности - вдруг я сегодня сюда больше не приду?..

-А чё ты к врачу не сходишь? - ты же полгода не была.
-Влом, - честно и грустно призналась.

Ибо сидеть четыре-пять часов в одной очереди за бумажкой, чтобы попасть в другую такую очередь - нет уж... "я от бабушки ушёл, я до дедушки ушёл..." - и перед глазами разворачивается заманчивая перспектива улиц, развилок и развязок дорог, откуда когда-нибудь можно будет не вернуться...