September 3rd, 2011

sleeping

о небесных осадках и встречах в небесном саду

Вместо того, чтобы уже прижать попу наконец, похрустеть пальцами и напечатать о том, что я делала в Горячинске (старейший курорт Сибири, где лечились водами Волконский и другие декабристы), болтала ногами в кипятке, бурлящем из-под земли, но поскольку все эти забавы мне противопоказаны, всё это было несильно и не больно... вместо этого я бегаю по-поводу медосмотра, который я, паршивка, не прошла; поэтому сегодня вот, например, яростно вытребовала отказ от прививок, устало и молча выслушав какую-то чушь о том, что со мной будет (хотя я честно просила не отказ, а медотвод, потому что не уверена, что мне следует вколоть сейчас всё сразу, чтобы благополучно слечь), и я подумала, что эти люди невероятно бодры, если в конце рабочего дня им не лень говорить мне про "опасность для плода".
-Я не беременна, - говорю бесцветно (я бы даже не возражала, но и это мне не поможет).
-Так иммунитет делается прививками! - знаете, что будет через десять лет?
-До понедельника бы дожить, - с тоской подумала я и нервно заёрзала - на улице поднялся пыльный ветер, а внизу, в палисаднике с камнем "Велико-Отечественная Война" меня ждала Ольга Леонидовна (вы не знаете, кто это, но неважно - просто знайте, что она сегодня у меня героиня).
Потом мне говорили ещё что-то, но поскольку моя врач в отпуске, а этих людей я никогда больше не увижу, у меня не было сил ни на какие оправдания, возражения... почему-то они убеждали меня в необходимости прививания дифтерита, а я вяло говорила, что такая прививка мне и не нужна, а потом всё-таки вспомнила о том, как лежала в больнице с отитом после привитого дифтерита, но никто не поверил.
Когда я наконец выбежала, то за мной побежала медсестра, размахивая каким-то листом: - у вас из карточки выпало! Что ж вы так спешите?!
-Да мне ребёнка надо забрать, - говорю. - Из садика.

(Ольга Леонидовна, простите, но что я ещё могла сказать?)

Потом собирались тучи, и был какой-то странный, нереальный вечер с недожаренной котлетой... и дождь, и сверкающая на солнце изумрудом, вымытая и ликующая трава, и всё было так похоже на сон, что и ноги вели себя как-то неуверенно.

И город хоть немного смягчился, запузырился по тротуарам, забарабанил по жести, булыжнику и рукам, если подставить их под водосточную трубу... город немного ожил и постарался что-то ещё дать, чем-то ещё компенсировать, если не недостаток тепла, то нежности.

Ведь есть же места, "где цветет концентрат, последний изгнанник, не ждущий заплат, где роза в слезах, а калган в серебре..." - но, Богом клянусь, что это где-то не здесь. Впрочем, счастья нет и там, но это не место, как мы все знаем, и не отсутствие-присутствие чего-либо, а только состояние, дарованное свыше, как талант, любовь или любые другие небесные осадки: дожди, снега и слёзы.
say in jest

там за красной рекой...*

В последний день лета мы с мамой оказались в городе Улан-Удэ*, который я так люблю, что даже не меняю название (оцените...).


Люблю беззаветно и беспричинно - начиная то вокзала, похожего на наш, но с плывущими азиатско-золотыми пагодами новостроек, с конкорсом вместо подземного перехода, с католическими монашками, тащущими чемоданы по ступенькам, с толпой разноязыких и пёстрых туристов, с пылью и песком просторных улиц.

Я люблю оперный театр, пустую гранитную площадь, рассыпающую брызги дождя и капли хрусталей фонтана, люблю музыку, льющуюся над площадью, замерших героев, плывущих в небе, и что у принцессы корона не простая, а золотая, люблю двух красных конников над входом, их скакунов, вставших на дыбы, каменное колыхание знамени и прочие грандиозные приметы духа московского метрополитена.

Мы были в одиноком и мокром Сабвее, где начинок в сэндвич кладут ещё меньше, чем у нас, но весёлые дождевые капли разбивались о чёрную поверхность уличных столиков, под весёлыми полосатыми тентами, за углом была главная площадь, где голова Ленина пугает детское воображение.

Когда мы прошли Арбат туда-обратно и вернулись через триумфальную арку, то ноги у меня хлюпали уже не менее торжественно, чем музыка, несущаяся над площадью, и нас поманили сверкающие чертоги кондитерской Dasha, где из-за кисейной занавески можно было опять видеть заглядывающего Ленина.
Там меня порадовали старые книги в шкафах, венский стулья, фоторамки, грамотное меню, тёплые абажуры, воспетые Булгаковым, и это было единственное место в наших краях, где готовят правильный мусс-чизкейк - в меру лимонный, в меру солёный - медальон в обрамлении миндальных лепестков, украшенный красной смородиной; там я впервые увидела торт тирамису, сложенный из правильных брёвнышек - как на картинке... И то редкое чувство удовлетворения, которое с каждым годом посещает всё реже.

А Ленин всё заглядывал в окно, напоминая, что нам нужно на поезд, т.к. дорога заняла десять часов - столько стоит сбежать как можно дальше, забраться как можно глубже и залечь если и не на дно самого глубокого озера планеты, но хотя бы до места отдыха Волконского и других декабристов, ведь "и Ленин молодой, и роза Октября едва раскрылась. И сделай милость, скажи мне наперед: когда она так адски отцветет..."



Collapse )
last spring

"...где разбитые мечты обретают снова силу высоты"

Как мы были в Горячинске:

Мы кое-как дошли до врача, которая объявила, глядя в карту: - С вашим диагнозом наш курорт противопоказан.
-Знаю, - безмятежно кивнула. - Мы бы просто отдохнули, если честно...

Поэтому я была согласна на тёртую морковку и сухарики трижды в день (котлеты на пару, рыбные котлеты, куриные котлеты отдавались местными пятнадцати собакам), на местную библиотеку, на прогулки вдоль берега и отсутствие тех обязанностей, которые... словом, от обязанности жить.

-Do you like ginger-bread houses? - раздался громкий вопрошающий голос - и стайка иностранных немолодых туристок прошла по главной улице деревни.

Мы вышли из столовой с апельсинами (там растут только апельсины - во всяком случае, это почти единственный фрукт, который там дают - даже компот из них варят), а группа тайцев высадилась возле столовой, а их переводчица приняла за иностранку маму (её тут все за неё принимают - вот недавно хотели купить китайский комод с иероглифами, как нормальные люди, и там все обрадовались, что они этот комод не кому-нибудь продадут). Та вежливо покачала головой и удалилась. Но и у источника нас настигла улыбающаяся тайка, которая весело бултыхала ногами, а муж снимал её на камеру. Их окружили деревенские девчонки, и улыбающаяся тайка раздавала им конфеты, и мама даже разжала губы, чтобы перевести:
-Сначала сладкая, а внутри - горькая. Как любовь.

Тайка улыбалась, бултыхала ногами, просила сфотографировать ей с мамой, мама прижимала к груди апельсины, смотрела на свои сандалеты, рыжие полоски и синие носочки, а от источника поднимался пар.

Под этой сосной в подобной беседке каких-то сто лет назад снимались на карточку бравые стройные офицеры, белые бабочки дам с белыми лепестками зонтиков; а освещение такое, что всё ждёшь, что из-за тёмных сосен всё-таки выйдут, забывшись разговором, молодые курортницы с открытыми ясными лицами в обрамлении чуть вьющихся волос, разделённых простым пробором. Чудятся какие-то толстощёкие горнисты, барабанщики, походы за грибами под дружное фырканье грузовика (кузовок, грузовик, грибок, костерок...), костры, просмоленные лодки, неловкие девушки бодро прыгающие у волейбольной сетки... что-то, ускользнувшее безвозвратно, ставшее сепией бледного снимка, то, чего не могут воссоздать современные режиссёры и писатели, наряжая современников в старомодные платья; видимо, в движениях и жестах, речи и мимике было что-то, носящее одну примету времени, ибо "и Ленин молодой, и роза Октября едва раскрылась..." как написала Линор Горалик; в том нелепо-трогательно жесте серебристого Ленина на подъезде к санаторию. В том доверчивом жесте развевающегося полотенца у каменной бурятской девушки в палисаднике столовой. Девушка черна, но с живыми глазами, сизыми голубями, садящимися на её шапочку... Скульптор сделал ей такой стройной, такой подвижной, такой живой и настоящей:
-А любил - так сделал бы белою, белою лебедью сделал, - как будто поёт она, хмуря брови.


Весь Горячинск - со штампом "республика Бурятия" на санаторной книжке - остатки былой полуязыческой советской культуры, где каждая республика - богиня на фонтане ВДНХ. В корпусах уже сделан ремонт, но столовая пока не тронута. Это ненадолго, и скоро альковно-резная, бархатно-аляповатая темнота зала исчезнет, уступив место розовым стенам и гипсокартону.
Стенные панно "на чешуе жестяной рыбы прочёл я зовы новых губ" исчезнут, уйдут туда же - куда и ряды графинов и полубогинь в белых халатов, времён белых скатертей, скверной плёнки и неумытых лиц тридцатых годов. Вместо графинов теперь на столах уродливые бутылки с кетчупом, но в диетзале уцелело несколько стеклянных креманок, но чаще мёд подают в пластиковых стаканчиках; а мусор собирает мусорщик, но нет больше лошадки, которая трусила от одного мусорного бака - к другому.

Все эти торопливые перемены - безуспешная спешка поспеть за убывающим временем. Перелететь из тридцатых годов - с белыми гипсовыми вазонами для цветов, изъеденных кариесом лет по краям - к Афродите, умывающейся лепестками на плакате новооткрытого косметического салона.

Эта умирающая культура - последняя нервная попытка метнуться назад - мы все туда оглядываемся, но боимся подчас признаться, что и там, кажется, не было ничего... или всё-таки было? - что было в эпоху полированных и лакированных шкафов, пошлых первосентябрьских букетов в фольге, зеленовато-красных ягодах аспарагуса, нелепых резиновых тапочек, гармошек на колготках, недозрелых ранетках, грязноватых беседках - все они с царских времён замусорены лузгой от семечек... и тоска от этого всего поднимается вверх чёрным тонким проводом, разделяющим небеса, и звук этот тонкий, звонкий, длинный и замирающий.







Collapse )
say in jest

продолжение

...и Ленин молодой,
и роза Октября
едва раскрылась.

И сделай милость,
скажи мне наперёд:
когда она так адски отцветёт, –
чего Господь захочет:
Беляночка ли Розочку пришьёт,
Иль Розочка Беляночку замочит?

(Линор Горалик)






Collapse )