October 22nd, 2012

say in jest

мольбы о шлюпке на "Карпатию" в водах Оккервиля

Зима сменилась капающим, слепящим, слезящимся мартом, но с непременным хеллоуиновским ветром, гоняющим по чёрным непросохшим дорогам пластиковые пакеты и свернувшиеся листья.
Эти мёртвые листья, напоминающие птичек, повесивших серые шейки, напоминающие свёрнутые и жалкие пергаменты, - единственное, что cвидетельствует о мелькнувшей осени. Когда она была?.. В начале сентября всё горело солнечной зеленью августа, после - что-то прошуршало мимо меня, а неделю тому назад нас занесло белоснежным саваном снега, и вряд ли он уже растает совсем... Но один день - тот самый - с Лучшим Другом - я себе всё ж отвоевала, и этого не отнять.

Остатки былой роскоши нет-нет, да и вспыхивают кое-где... то на капоте жигулей цвета тёмного баклажана какие-то бабушка с дедушкой торговали помидорами - ярко-красными, золотистыми, лимонно-жёлтыми. Помидорами и крупными тыквокабачками. И стайки женщин тут же слетелись как мотыльки, торопливо сдёргивая перчатки с озябших рук, торопливо и плотоядно щупающих помидоры, и я порадовалась, что у меня не было лишних денег, т.к. непременно бы соблазнилась тоже, в ущерб чему-то.

В такие минуты я ощущаю себя вполне среднестатистической женщиной в беретке, деловито и бодро снующей в толчее микрорайонного торгового ряда, твёрдо знающей, что если нет денег, а нужен шикарный десерт, нужно просто купить за семнадцать пятьдесят брикет киселя (либо абрикосовый, либо черносмородиновый - и только!), сварить его согласно инструкции, перелить в высокие стеклянные кружки для латтэ и тонкой струйкой влить холодное молоко, которое тут же начнёт клубится облаками внутри стакана, трескаться на поверхности корочкой мартовского льда и на вкус будет просто горячая лава июля со льдом января.

Также я знаю, что шведское печенье, которое можно покупать пачками в центре города и килограммами - на окраинах - нужно разбивать в ступке пестиком очень прицельно - чтобы цветочек раскалывался на четыре или пять разбитых сердец. И если выкладывать ими поверхность торта, а сверху поливать шоколадкой, растопленной на водяной бане - это внешне почти не отличимо от лепестков миндаля...

В те минуты, когда я не работаю на работе - я работаю руками, а когда не - то и тогда подворачиваются какие-то детские книжонки, которые необходимо подклеить, проверить, подписать и т. д. А вот тут, поди-ка, не собрала на выходные - и выдалась свободная минута незаполненной тишины, как будто в юности, когда можно было в свободное время плакать под музыку (ну, кто-то танцует, кто-то плачет - подозреваю, мы все делимся по этому признаку).

Сухие трупики кленовых "вертолётиков" дрожат в свете фонарей, пляшут тенями на стенах домов, ветки мотаются в вышине, и время вполне себе зловещее...

И вспоминается чёрная густая тьма прошлогоднего Питера, где не рассветает ни в восемь, ни в девять, а слабо-слабо светает в десять, чтобы начать смеркаться хлопьями туч этак в пять часов, и ощущения декабря не покидало меня, одуревшую от смены поясов, от жары в своей куртке, которую я постоянно расстёгивала, дергая молнию так, как не дёргала туда-сюда в октябрьской Швейцарии. И странное ощущение колготок и тонкой юбки, которая гармонично вписывается только в наш август. Потеря времени, чёрная и жирная земля Михайловского и Таврического садов, подбитые жар-птицы кленовых листьев, которые я собирала с упорством маньяка, вызывая лёгкое удивление коллег, которые все были из мест не столь отдалённых, но чаще ограниченных своей географией не лучше меня - местные не представляли себе Москвы, не местные - Питера. И ходили стройными рядами в Эрмитаж.

А потом я запомнила, как пила чай с Еленой Владимировной из пузатого чайника с маками, а ей дочка улыбалась, а собака бешено лупила хвостом, а потом я, в задумчивости, поехала в противоположную сторону, видимо, Петроградка меня не хотела выпускать, а слегка поиграться, - и я ей это милостиво позволила; затем - задумчиво стояла в каком-то книжном, пытаясь понять, что, во имя всего святого, можно привезти из поездки, чтобы не разориться в конец, потом я ехала от метро Академическая, медленно соображая - успею я на самолёт? Пытаясь успокоить себя тем, что там регистрация заканчивается впритык вылета... и в этой абсолютной ноябрьской черноте я громыхала чемоданом по камням улицы, нервничая, что почему-то автобусов в аэропорт в этот час нет, но есть переполненные маршрутки с недобрыми людьми, которые на них бросаются, и всё это напоминает ночь, когда в ледяной воде приходилось вплавь добираться до шлюпки "Титаника".
Мимо меня проплыл золотистый автобус с надписью "река Оккервиль", махнул чёрно-жёлтым боком-плавником, и поманил какой-то литературной и несбыточной реальностью, - что уплывало на том автобусе? - какой-то вариант собственной судьбы?.. Тут я наконец вздохнула и протолкнулась в какую-то маршрутку, где, скрючившись буквой зю, доехала таки до Пулкова, в котором счастливо оказалась вовремя, и пила дорогой и невкусный чай в грязном подобии "шоколадницы", не зная, что где-то наверху - в одной из стеклянных башен - меня ожидает священный аппарат с кофе в бумажных стаканчиках, чипсами, конфетами, - с тем, что душа пожелает, и совесть не воспротивится (я о цене).

Здесь всё иначе, и автобуса до реки Оккервиль ни откуда не выплывет, но, подозреваю, что я и сейчас в него не сяду, т.к. кто же будет таскать тазы, стирать гирлянды колготьев, кофт, перетряхивать кипы белья, сражаться с ковриком при помощи тряпки, с сухостью кожи - при помощи крема, с кипящим бульоном- при помощи шумовки, с варёными грушами - при помощи толкушки, если поздно, и при помощи блендера - с орехами, если ещё день. С пригорающим жиром - при помощи фэйри, с непослушными волосами - при помощи дегтярного мыла, с бабушкой - при помощи блинов, пирогов, киселей, каш и уговоров.

Бог, видимо, решил, меня сделать более духовной и менее материальной, поэтому мне приснился храм Спаса-на-Крови, а там... рынок. С огромным бассейном, выложенным сверкающим кафелем, сверкающий хромом и никелем... а за прилавками стояли бодрые продавцы, демонстрируя то опахало из листьев фиговой пальмы, то небывалой величины инжир, то сахарный тростник, то корицу, то мирру...
-А где то место, где лежал Александр Второй? - шёпотом спросила я, отрываясь от перил.
-Пойдёмте, - сказал экскурсовод и... отвёл меня в служебный туалет.
-Вот, здесь он и лежал, - сказал он, распахивая дверь.
При виде этого я начала рыдать и рыдала так сладко и самозабвенно, что прибежали все экскурсоводы храма и начали меня успокаивать наперебой, рассказывая, что теперь Александр лежит под миртам в тёплом краю, а у изголовья его могилы, дескать, стоит ангел из чёрного мрамора.
-А как же Петропавловская крепость? - чуть не сорвалось у меня с языка, но картина нового места упокоения Александра Второго казалась столь мирной и прекрасной, что я шмыгала носом, вздрагивала, утиралась рукавом и соглашалась.

А деревья на стадионе 14-ой школы опять стоят зелёными. И каждый год. Только эти деревья и вдохновляют примером стойкости, необыкновенной жизнеспособности и веры в лучшее.
drink-drank-drank

(no subject)

Ура... понедельник позади. Ещё один понедельник, неделя и... каникулы!
Вчера у нас с мамой была пироговая пьянка - это, когда накануне бабушкиного дня рождения надо печь пироги из дрожжевого теста. Поэтому сегодня я вела уроки на полном автопилоте - не включая живого человека даже с четвёртым классом, где то ребёнку то приспичит побренчать на пианино во время урока, то почесать товарища словарём по голове.

Если хоть ещё одна человеческая особь мне сегодня скажет, что хочет пить, писать, кушать - я сойду с ума.

Зато в промежутке были найдены три чемодана. Дерматиновых. Один - шестидесятых годов, другой - пятидесятых. И торжественно принесены с помойки домой. Прошла с двумя три остановки и прониклась состраданием к нашим предкам: - Как они таскали эти фанерные чемоданы?! - я от пустых устала.
Один мы оставили на помойке. Вдруг, кто-то ещё соблазнится чемоданом с уголками?..
A.A.

(no subject)

гулять! - здесь есть Иркутск 80-ых годов. Такая подробная прогулка по центру города... ещё нет пластика, рекламы, красивой одежды, дорогих машин; но есть деревянные дома, есть дом, в котором жила моя прабабушка - у неё была комнатка на Чкалова, где сейчас суд, а напротив - отель Мариотт, и всё раскатано катками, стёрто с лица земли, сделано лучше, удобнее. А ещё на первом курсе я ходила мимо доживающих и догнивающих алкашей, кошек, цветов, алое и культуры "утюга в окне" - как называет их Л.Д.
-А где у тебя сейчас утюг?..
-Э... под окном? - так мы пришли к выводу, что теперь утюг хоть и поменял место дислокации, но координат всё равно придерживается тех же - относительно мнимого (или же нет) сквозняка.

В этих домах жили люди, которые меня окружали, где-то параллельно жили, дышали, ходили и говорили все те, кто сейчас, но они были молоды, сильны и красивы. Где-то здесь покупались трубочки в кулинарии, где-то - переплетались книги, где-то люди обедали на зимней веранде, где-то - пили чай с чаеразвесочной фабрики, со слоном на коробке...

Школа наша не изменилась, серенькое здание ин'яз-а - почти тоже, но перед ним вырос "макфудс" (в подвале), а сейчас и он закрылся, и сухие листья намело под дверь, а я проглотила очередную досаду, что мне негде покупать пиццу в коробке для date, когда у меня нет ни возможности готовить.

Мимо этих чёрно-белых крылечек, этих корявых кустов сирени я восемь лет ходила в школу, а на девятый год - переехала и стала ездить на троллейбусе. Мимо чёрно-белых домов, которые остались только на плёнке... Мимо выкорчеванных деревьев, мимо несуществующих телефонных будок, мимо километров резьбы и кружева, сгоревших в пожаре нулевых.
Вечная память этим домишкам. Аминь.
say in jest

(no subject)

К концу недели у меня обычно начинает заплетаться язык, поэтому в первом классе вместо Матвея и Марфы я обретаю... Матфея и Марту.