January 7th, 2013

say in jest

"а где-то ведь ходят по кругу трамваи, и мчатся созревшие стаи..."

Мытьё полов дома, мытьё у бабушки, чистка ковров и перетёртый стеллаж с книгами, - всё это отвлекало в течение дня и не давало оформить ту мысль, которая вчера казалось такой ясной и чёткой. Тем более, что за ужином я злоупотребила бокалом вина (звучит-то как, звучит...), после - стаканом аспирина, чтобы преодолеть стеллаж, но голова не прошла, а утяжелилась ненужным грузом книг, которые выбросить жалко, а открыть недосуг. И боюсь, что не судьба им быть открытыми, ибо я дважды в год, как перетираю книги, обещаю к каким-то подступиться, но всё это остаётся из мира детства, серванта, букиниста; позже - сессии, чувства долга, ложного призвания и т.д. Теперь это откладывается до неопределённого - "детям вслух почитаю" или "с детьми буду делать уроки" - т.к. другого применения этому я вовсе не вижу.

Вчера мы с мамой ехали в электричке, от которых мама отвыкла, а мы, обсуждая с Филибером недавно, пришли к выводу, что намотали на этом отрезке столько сотен километров, что впору уже прослыть Магелланом. В электричке нас развлекали "с 1-го о 13-ое" - и так недурно, что даже я, скупая и прижимистая, подала деньги.
-Тут ещё и поют, - жалобно сморщилась мама, косясь красноватым усталым глазом (лопнувший сосуд).
-Это хорошо поют, - отвечаю. - Бойся мужчины, поющего три песни. Первая - про сирень, вторая - про лебедя в чёрной воде, третья - про тюрьму и суму. Вот это страшно.

После мы поднялись в холодный вокзал, где женщина, зевающая под вывеской "Справочное бюро" всем видом своим молила "о спросите меня о чём-нибудь", и если бы она была не в пуховом платке, а в жёлтом шёлковом платье и с бокалом шампанского, - можно было бы подумать, что с этого-то вокзала и отправляются в путешествие в один конец.
В ледяных каменных комнатах, пронизанных светом, шелестели фольга и мишура, переливалась молчаливая, залитая стеной серебряного дождя, ёлка, а со стен смотрели привычные картины с соснами, строителями города, радостно идущими по площади - повадкой - сошедшие бабушки-дедушки с фото. Они так гордо выступают, как никто не вздумал бы выступать сейчас - разве что на камеру или с "живых картинах".
Туалет прячется за белым забором, за красным ящиком с песком, мишурой и кустом сирени, припорошенным снегом. Чистота всюду белоснежно-картинная, но дворники всё-таки тоже отдыхают эти дни - и это заметно. Тем более, что сама я езжу сюда, когда все жители трудятся на заводе, дети - в школах, бабушки - на дачах, а тут - столпотворение и хлопающие двери магазинов и заведений, ибо лицо ломит, а колени прихватывает холодом так, словно зима, раздухарившись, вытягивает зазевавшихся по ногам ледяным шнуром. И даже белки, которых я тщетно пыталась найти в парке, перебегая от сосны к сосне с речитативом: "белка, на-на-на, я тебе орешков принесла!". Но белка у себя в дупле, принакрывшись пышным хвостом, лениво приоткрыла один глаз, и лениво подумала: - Да пошла ты...
Мама искала по киоскам вокзала книгу, поэтому нервничала: не уехали ли автобусы в город. Но три автобуса затаились, жарко и хрипло дыша, подкрались к краю тротуара, как только мы и ещё пара-тройка ленивых зевак-туристов выползли на привокзальную площадь, чтобы подпирать сугробы высотой в человеческий рост.
До центра старого города ровно две остановки, а возле городских ворот торговка топает валенками - торгует конфетами в картонных коробках (кардонных, - сказала бы моя бабушка около двадцати лет тому назад, окажись на этой остановке). Здесь всё из моей личной эпохи - никого, кроме меня, т.к. для того, чтобы всё это остро чувствовать, надо иметь в паспорте 8... год, чтобы наивно идеализировать прошлое (чего не делают те, кто старше), чтобы иметь об этом какое-то смутное и нереальное представление (чего не имеют те, кто родились после 91-го года).
Может, быть поэтому я так обрадовалась Л.Д, которая материализовалась, когда дверь кафе хлопнула в очередной раз; материализовалась с извечным романтично-походным рюкзаком и прочей бардовской "романтикой", которую я люблю только на почтительном расстоянии, т.к. романтика походов для меня непостижима.

Всё те же винно-красные термосы, как у нас дома, те же фитобары, где есть графа "горячее" и "холодное" с "витаминным", "успокоительным" и "общеукрепляющим" сбором по семнадцать рублей за кружку.
С теми же объявлениями "в продаже имеются ледянки" на дверях магазинов, где продают отрезы ткани, посуду гджель и ещё какую-то дикость моего времени; с наивными объявлениями "осторожно скользко" с пропущенной пушкинской запятой (объявление писала Татьяна, - с румяными устами и улыбкой - какие могут быть сомненья?).

На стене солнечно-жёлтого света полыхает ярко-алый флажок. Невыцветший. Откуда он тут? - выцветшие - понятно. Они остались с демонстраций моего детства, тут у меня нет сомнений, когда я сама сомнамбулически бормотала: "жёлтый, красный, голубой", считая проносившиеся мимо столбы всех дорог.

Сугробы в парке невелики, и у меня в этом году ещё ни разу не возникло желания никуда бухнуться... и это не старость, думаю, а разочарование - снег едва прикрывает траву, а в те, что сгребают - не хочется. Не то.

Потом я тащу маму в универмаг, где когда-то был детский мир, и как и у нас, там витраж, но, конечно, скромный, советский. Но всё-равно... и ужасные, некрасивые перила из моего детства. И опять чувство дежавю - т.к. я напрочь забыла и о лестнице, и о витраже за двадцать два года, что не была тут.
Тут мы пережидаем время до боя курантов, т.к. я у меня традиция - перед отъездом вернуться на площадь, а после - пойти на трамвайную остановку. Единственное, чего тут недостаёт - как в песнях Земфиры - "трамваи не ходят кругами", а в моём городе - ходят, и это вызывает у меня прилив полудетской гордости.

Часы на башне идут исправно, поэтому я ждала вздоха и скрипа: "под ё-лоч-кой скакал...", опять скрипа и скрежета, а потом: - бом!.. бом!.. бом!. - все положенные удары. После - ещё вздох и... как по маслу - гимн города, от которого у меня как будто в горле слёзы.
С этим почти слёзы, - это как с фильмом "Мэри Поппинс, до свидания" - эти редкие вещи способны на сильное чувство, ибо слёзы - слишком драгоценны, чтобы лить их теперь, когда все запасы истощились, все они пролились обильными дождями над моим детством и над моей юностью, но чувство, что "вот-вот" оттуда - из юности, из влюблённостей, из дыхания смерти в лицо и в спину одновременно.

Прохожие продолжают бежать по своим делам, замирать на остановках, кататься с горок, - они привыкли, а я в этот момент чувствую себя зрителем музыкального фильма с уклоном в хореографию. Такие фильмы снимали в эпоху застоя: там актёры тоталитарно маршировали по сцене или арене, замирая в такт мелодии, как будто картонные фигурки в театре, который я двигала по столу, оперируя ширмами, бумажными кустами, силуэтами персонажей.

Л.Д. сообщила: - Мы слушали в восемь вечера, но "ёлочку" я не опознала... только гимн города.
-А ещё бывает "День Победы" в мае, но это у меня теоретические знания из книг, как обычно.

В кафе мы какое-то время провели на ногах, и официантка проявляла чудеса грации, обтанцовывая нас с подносами, ибо в кафе тесно как в нашем доме - мебели больше, чем людей и места.

На комоде стоял шар. Шар со снегом. Размером с крупный грейпфрут или небольшую тыкву. Ещё там стояла огромная шишка, а за круглым столом под красным абажуром сидели девочки. Такие девочки... в той поре, когда ещё вместе ходят в туалет. У одной был день рождения, и именинницу можно было опознать по обнажённым плечам. Они играли бумажными коктейльными зонтиками, и все были моими неслучившимися ученицами, а рядом сидели серьёзные девочки с филфака 80-ых годов выпуска - с конскими хвостами, открытыми лбами, вязаными свитерами, и если бы мне нужно было проиллюстрировать эту картину - я бы подставила сюда Ольгу Тишину с гитарой. Или Елены Проклову, но без этих кошмарных очков наших мам. Они были моими несбывшимся однокурсницами. Далее сидели две подруги - они могли бы стать моими подругами, если бы я допускала хоть на минуту, что у меня могут быть постоянные подруги; после - две современные подруги, и такие у меня периодически случаются. Мама весь вечер цитировала одну из них - это тип девушек, любящих рассказывать свою жизнь громко - у них всегда хорошо поставленные голоса. Поодоль - два интеллигентного вида молодых людей в очках, которые были мне не интересны, ибо не слышны. Современные парочки, парочка на диване, и юная Бриджит Джонс тянула: - Я не твоя-а-а рыбка...

И все эти люди плыли в жарком мареве золотого, чуть колеблющегося от тепла, воздуха, а за моим любимым окном был вечный март. Мама согласилась, что за этим окном - всегда март. И я сидела как кот у Хайнлайна, периодически сравнивая дверь в зиму и окно... ну, если не в лето, то в снега, облитые розовым светом марта.

И даже Хайнлайн из детства. Под суперобложкой или под красной... пусть, впрочем, Селлинджер будет под красной. Как жаркий и валкий автобус, который в своём тёмно чреве уносит во тьму снежной круговерти. И нас с мамой - к очередной пристани света в виде остановки Художественный музей, где я привычно назначаю большинство встреч, и только Горький на палочке (памятник) может оценить всю постановочность мизансцен. И чувство от фонаря до фонаря. От звезды до звезды. Между - безвоздушное и безвременное пространство.

В собственном дворе мы с мамой увидели взлетающий в морозное небо бумажный фонарь. Фонарь был бледно-зелёным. Он бесшумно и ровно взлетал ввысь, а стенки его надувались простынями. Вскоре его золотая точка стала размером со звезду над крышей нашего дома. Только звезда была голубого серебра, а фонарь - звезда золотая.