February 9th, 2013

say in jest

(no subject)

А между прочим Киме 8-го февраля исполнилось 21, и это необходимо задокументировать:

- свежего фото нету, но за последние десять лет, признаться, Кима... мало изменился внешне. Разве что ноги волочит, и шуршит неубранными когтями как больной - ножками в гипсе... в остальном - всё тот же царственный нахал. Занялся сыроедением: ест сыр, сырое мясо, сырую рыбу и... лишь изредка снисходит до корма. В остальное время... попрошайничает. Двадцать лет этим не занимался, но тут... открыл для себя новый спорт - мелкое вымогательство.
evening

о бывшей площади графа Сперанского и нынешего двора между Сухэ-Батора и Свердлова

Жалею, что нет фотографий из детского сада. Это, конечно, "мой день седьмой, моё седьмое небо", когда вместо школы со всеми проблеами, неурядицам, нелепостиями и некрасивостями ежедневного и безрезультатного (порой) труда, идёшь в декорации к фильму "детство Тёмы" или нечто похожее.
Потому что вспоминаешь дом Трубецких до реставрации или более светлый дом Волконских, по которому меня в детстве водила мама и учила: - анфилада! - это называется анфилада! - когда комнаты одна из другой...

И ещё мне странно, что буквально в двадцати метрах отсюда - призрак Тихвинской церкви, которая была на месте здания востсибугля, которое я очень люблю - во всяком случае из центрообразующих зданий - оно наиболее достойно оформляет главную площадь. Кстати, площадь в это время года выглядит лучше всего - этой зимой я, катаясь на работу дважды в день, видела на ней даже оленя, который возит детей по кругу. Олень был шерстяной и невозмутимый - тогда как лошадей в сорокоградусный мороз просто жалко!.. И рога у него были ветвистые и бархатисто шершавые - даже на вид.

А тут я сперва иду по коридору, минуя игровую комнату, отделённую дверьми, грохочущего повара, которая каждый раз как-то комментирует мой урок, что мне очень импонирует, т.к. она всегда оценит, как сегодня выли, то есть пели, мои очаровательные двухлетки. После я открываю калитку-загородку, вхожу в двустворчатые белые двери с настёртыми до блеска ручками, миную комнату с полатями и буфетом, осторожно наступая на половик, стараясь его не скатать; после - толкаю последние двустворчатые двери и вижу детей с их деревянными лошадками. Вижу Лео в плаще фокусника, Никодима - в шёлково-алом, Маргарет, Аннабель, Донечку, Мишеля, Кудряша и других. Мальчиков всегда больше, и я их, признаться, ещё не слишком-то выучила, поэтому каждый урок знакомлюсь вновь, но они, видимо, считают это обязательным ритуалом, поэтому не удивляются. Сами они меня уже хорошо запомнили, поэтому в пятницу, обычно, поджидают... И более благовоспитанной публики я давно не обучала - как только я говорю "let's go on a carpet" - сами молча выстраиваются в ряд по узорчатому краю ковра. Это довольно забавно, учитывая, что товарищи, которым меньше трёх, не очень расположены к тому, чтобы стоять, и они, обычно, плюхаются на пол, подогнув свои ножки бубликом. Ножонки у них толстые, складчатые, в сползающих колготках наших детств - с непременными гармошками на коленках - все помнят.
Старшие, обычно, подтягивают их за шиворот, когда по правилам игры нужно сделать "шаг вперёд".
Удивительно, что все отдают игрушки, что никакой нервотрёпки или неразберихи не возникает, и, признаться, там я отдыхаю от своей обычной жизни.
После они прощаются со мной за лапку и строятся в очередь к рукомойнику-подойнику, и воспитатели следят, чтобы Никодим не схватил первым кувшин, чтобы подлить воды сверху - зальёт всё.
Ещё мне очень нравятся тамошние шторы из тёмно-красной органзы с приколотыми звёздами из фольги и чёрно-бархатный занавес, которым отделена взрослая раздевалка, и смешит то, как после урока мелкие, ужасно важные, прижав горшок к пузу, проходят мимо меня в туалет.
И понравилось даже то, что нет разделения на возраст, потому что одинаково приятно работать с Кудряшем, который весь состоит из крутого лба и льняных кудрей, с крепышом Бобом, который, устав, прикладывается на коврик, и я тогда хулигански щекочу его за пятку в сандалии; и мои старшие любимцы и помощники уже начинают меня "привыкать" и привязывать к этому месту, запертому между куполом геологического факультета, двумя башнями и шпилями востсибугля с призраками скульптур вдоль фасада (у меня есть два раритетных фото), с картиной раззорения Тихвинской церкви (известные фото со стеклонегатива), где огромные лампы валяются на полу, и это зимние дни 18-го года - мои любимые в истории Иркутска; у входа сидит какой-то одинокий старик, продавая свечки, и это нищета и пустота 20-ых; отвалы земли, вывороченных камней, снимок понурых телеги и лошади с лаконичным "после взрыва" и пластами археологической памяти под ногами. Вокруг - заколоченные дровяные сараи, которые ещё застала я и эти малые дети, но наши будущие дети уже, подозреваю, не застанут.