February 11th, 2013

say in jest

(no subject)

Периодически спохватываюсь, как необратимо поглощает человека место, в котором он живёт. Вот, например, я даже здесь, даже в двухразовой беготне в школу - утром и вечером - нахожу хорошее. Это по сорокоградусным-то морозам!..
Вспоминаю, как полтора года назад, в Питере заходила во все супермаркете, где все люди готовили бумажные деньги, а я всюду пыталась сунуться со своим "безналом", потому что здесь, даже в самом занюханном супермаркете, он есть. Мало того... он есть даже в белорусском трикотаже и магазине дамского белья позднесоветского трикотажа на 1-ой Советской!.. Мало того, он есть даже в овощном киоске на остановке, - вторит мне Филибер.
В Меге я оставила эти потуги давным-давно, т.к. там ещё и паспорт надо предъявлять, и это всё какая-то сплошная морока. Молчу уже про европейские воды желтоватого оттенка и привкуса ржавчины или крови.

Помню, что в Швейцарии, когда я болела, я думала, что дома, я бы утешилась своей самой любимой на свете едой (вегетарианцам нужно перескочить этот абзац!) - отварной куриной грудкой. В бульоне с непременными чесноком и гвоздикою.
Там я видела только один возможный исход - спереть соседскую декоративную курицу и кровожадно вырвать ей сердце, подобно мачехе Белоснежки, но этот вариант, боюсь, не мой.

Но опять же все те жизни носили столь призрачный, нереальный характер, какой, уверена, будут нести и все последующие.

Впрочем, я немногих знаю людей, которые верны себе. Например, моя бабушка. Она так слаба, что не моет посуду, не застилает постель, не умывается, а лежит как Ахматова на сонетке. А если ходит - то "как олень" - по выражению соседки той же Анны Ахматовой. Только стреноженный.
Но вчера убежала на почту. В осеннем пальто. По двадцатиградусному морозцу. Нашлась ближе к вечеру: отзвонилась от соседей. Не смогла открыть дверь. Папа бодрой рысью кинулся её вызволять и выяснил, что бабушка прихватила не те ключи. Посторонними ключами она умудрилась закрыть обе двери, т.к. воля к свободе её была так сильна. Папа этого подвига, например, повторить не смог.
Сегодня ластится, печёт оладушки. Делится подробностями приключений, т.к. какая-то семейная пара подвезли её на машине до дома, видя, как плохи бабушкины дела по части ковыляния до остановки. Почта же оказалась внепланово закрытой.

На этом фоне моя бодрость как-то меркнет. Ориентировочно в конце недели я собралась встретиться с Лучшим Другом и возобновить социальные связи - всё-таки мы не виделись месяц, и это разумный срок, чтобы соскучиться. Это я всё собираюсь ломать ноги на катке - я условно так называю все безумные зимние развлечения, вспоминая подругу Николь. Это я раз её спросила: отчего она не катается? - а она ответила, что тут же сломает ногу или позвоночник. Это выражение так и прижилось в моём лексиконе, ибо на коньки я впервые в жизни встала в двадцать лет и оценила хрупкость бытия с высоты 170 сантиметров.

Завтра ко мне придёт потенциальная учительница одного класса моих детей. К сожалению, она выбрала 4-ый.
-Ну, сама виновата, - мрачно подумала я. - Разумеется, я попытаюсь показать их в выигрышном свете, но... как бы мне затушевать тот факт, что текст про то, как Пряничный Человек встретил лису мы читаем бойко, но водя при этом пальцем по строчке "6-ое февраля, среда"?
И даже мой зелёный драконовский палец с красным ногтём не помогает (специальный палец для чтения, подаренный учительницей Вэндивари). У Энрико от этого пальца вообще истерика. Он во втором классе, и чрезмерно пропитан впечатлительностью. Сказал, что его бросает в дрожь от одного вида этого пальца. Я пожала плечами и палец больше не показывала.
Зато я непедагогично обозвала одного подопечного дураком. И просила после урока прощения. За мою педагогическую практику - второй случай. Некто поднял парту и стал расхаживать с ней по классу, когда остальные дети сидели на полу. Увидев, что детские пальчики одной малышки оказались в сантиметровой близости от парты, которую Некто грохнул на пол, моё сердце... остановилось. Потому что только сломанных ребячьих пальцев в биографии не хватало. После я просила прощения, но... дело сделано. Слово вылетело, и... почему-то я не раскаялась в полной мере. В общем, Бог будет разбирать этот случай на педсовете в училище чистилища, но пока я решила оставить это в "я подумала об этом вчера".

А ещё я взялась за печенье в виде леденцовых сердец. На ленточках. И это печенье со мной и в горе, и радости, и жестяных банках, пригодных для хранения и сердца, и сдобы, и воспоминаний. Последние, впрочем, я стала малодушно отставлять на потом, в том смысле, что и Скарлетт О'Хара. Подозреваю, что возраст. Просто жестокий возраст, а не сердце. Сердце, одетое в броню из бэта-блокатора, по-прежнему отличается сентиментальностью и нежностью. Но пока не сойдут снега и ледяная корка февраля... лекарство я, видимо, собираюсь принимать, т.к. теперь вовсю работает разумный страх отмены: брошу принимать и заболею. Не брошу - не заболею. Вот так и становятся старыми, - подозреваю.

Морально пытаюсь готовиться к литературному вечеру, но дальше странных декораций, которые я клею ночами, я не продвинулась. У меня вчера получились ватные бублик, сушка, яблоко (синее...), конфетогруша и... я никак не могу поверить, что наши бабушки могли из ваты сотворить космонавта или ловчего сокола. У меня и вместо сердца бублик получается!..
А ведь надо же учить стихи. Приличные стихи, а не те, которые я наизусть сама знаю. Чтобы там не было пошлости, чтобы там не было матерных слов, резкостей, колкостей... словом, что-то хрестоматийное, для детей, для учителей. Боже... об этом я тоже подумаю завтра. И к этому новозаветному "завтра" сводится вся суть этой трескотни.
say in jest

(no subject)

чай из оранжевых лилий: продолжаю греться остатками роскоши со дня рождения и греть ими рядом случившихся. Эти лилии похожи на ослепительный свет февраля. Зимий свет - это совершенно особая, божественная, статья. Слепящее сияние без тепла, но именно в феврале мне кажется, что я его ощущаю - шла сегодня по пустынной улице Ленина, а солнце грело мне лоб, висок... и с чувствовала его даже сквозь вязаную кромку шапки. И настой из лилий, запертый в стекло, думаю, лучшая иллюстрация зимнего света. Мы с Ф. недавно вспоминали прошлую жизнь с чаепитиями на улице Киевской, в старом доме, в несуществующих интерьерах, в несуществующем составе, в прошлой жизни. И эстетику всех тех зимних и зыбких вечеров тоже как-то хочется передать...
Collapse )
say in jest

"в каждом доме, друг, есть окно такое..."

...Целая радуга -- в каждом случайном звуке,
И на морозе Флоренцией пахнет вдруг.

Вздымаются не волосы -- а мех,
И душный ветер прямо в душу дует.
Сегодня ночью я жалею всех, --
Кого жалеют и кого целуют.

М.Ц.







Пошли в дом, где продлёнка Малышки Мирабель. Филибер положил глаз и на соседний подъезд. Удача сопутствовала нам, и мы не так долго бродили по стылому февральскому двору под звуки саксофона... под эти же хрипловато-надрывные звуки мы увидали в одном окне полуголого мужчину-сумоиста, который светился на фоне иранского ковра, над ним тусло светила лампочка, мерцал телевизор, а мужчина пил золотистое пиво, я думаю; и был он созерцательным как Будда.
После мы вошли таки в соседний подъезд, который ошеломил нас... несколько психоделичным оформлением.

Буквально за пять минут до этого мы стояли по ту сторону Тихвинской площади, где я тщетно пыталась найти остатки чего-то церковного в пристрое востсибугля, а ещё показывала Филиберу свою новую работу, где мы бродили среди остатков дровяных сараев и вокруг деревянного дома в центре двора. Огород там ограждён колючей проволокой с алыми ленточками, а ещё есть будка. Вокруг возвышаются дома, которые в четыре-пять этажей, но по ощущениям - современные девять. И находимся мы в центре и в сердце нашего года - историческом, административном и транспортном. И тьма вокруг египетская... лишь слабо свется крыльцо детского садика, где я работаю; мрачна и черна библиотека имени Марка Сергеева; леденцово и сиротливо светят, но уже не греют, два окошка в завалившемся домике по улице Свердлова, и тоскливо мотается лампочка над крыльцом того единственно уцелевшего (не очень понятно, как именно?) дома с наглухо закрытыми ставнями и огородом величиной с одеяло. И колючей проволокой. С красными ленточками.

После мы торопливо шли к остановке, и я нетерпеливо махнула рукой в сторону института - здание Магидея на очереди! - жар исследователя во мне был разбужен эти зимним вечером, видимо, потому что выходные были ещё вчера, и никакие дети и тетради, курицы, котлеты, кости, языки и ожидания меня ещё не подкосили...

А сердце нашего города продолжало ровно и глухо биться, по артериям неслись тысячи машин, светодиоды незаметно пульсировали, излучая свет, пешеходы шли, говорили, смеялись, выдыхая тепло, как и трубы ТЭЦ, которые поставляли ещё и гарь, котельные - сажу, солярка и бензин поднимались вверх - к ледяному небу, которое своей зимней неуютностью отпугивает птиц, но самолёты чертят чёрное небо, устало и воспалённо помаргивая красными и зелёными огнями. И всё это живёт, дышит, происходит... прямо здесь. Сейчас. Это прекрасный мир, - сказала бы я, но тут же осеклась. Но какую-то сотую секунды между "подумать и сказать" - да. Прекрасный.

Collapse )