March 27th, 2013

say in jest

(no subject)

Все подчиняется единым законам бытия —
песенка моя, бояpышник, теpновник.
Спи, не печалься — не гpусти, светлой pадостью pасти,
алой pозой. Сохpани тебя Садовник.

Т.Шельен


Вчера, кажется, показалось, что город забрезжил типично апрельской сепией, особенно, когда шла по широким сухим просторам каменных улиц, а пыльный ветер приносил пронизывающий холод - такие серые дни иногда выпадают в начале апреля, когда всё ещё не подёрнулось выцветшей желтоватой плёнкой и чем-то непременно бежевым в гардеробе.
Но где-то у подножия дома Кузнеца, ибо все маршруты теперь обязательно огибают рынок, и стояние в мучительных пробках неизбежно (бабушка живёт в местах, которые заведомо проложены через клоаку нашего города), с неба посыпалась сухая и колючая "манна небесная", и сразу несколько голосов рядом произнесли - друг другу ли, в телефонные трубки ли - "снег пошёл! снег!".
Сегодня он уже лежит подживающей коркой на поверхности сырой земли, но тротуары успели бесстыдно оголиться, и апрель неизбежен.
Отчего-то апрель для меня всегда месяц дел земных... то в плане появляются неизбежные и зловещие "зубы", то, вот, газовый счётчик, то меховое ателье... ателье, кстати, с советских времён ничуть не изменилось. И даже ремонт не помог. Но я малодушно подумала, что в четыре года обязательно согласилась бы там весь день сидеть - только бы не ходить в детский сад. Ателье выходит окнами как раз на него. Вернее, теперь площадку перед воротами отгородили - сдают места для парковки. А когда-то эти были садиковские угодья... вроде тех просторов, что были перед 21-ой школой с барельефом "мы рождены, чтобы сказку сделать былью", и эти люди с архангеловскими крылами, покрытыми серебрянкой, всегда меня пугали. Баральеф и угодья ныне скрыты - вырос жилой комплекс. А садик мой всегда тушевался на задах гастронома и ателье, и я мучительно хотела и в гастрономы, и в ателье... только подальше от коллектива. Боюсь, я мало изменилась с тех пор.

Крайние ряды центрального рынка вчера опушились робкой вербой, но снег, думаю, всё снёс, унёс, занёс и перенёс - т.е. продлил всю эту предпасхальную круговерть.Идиллией Пасху у меня никогда язык не поворачивается назвать - равно, как и праздником; только европейцы могут придать этому обряду смерти и воскрешения какую-то фривольную несерьёзность с открыточными зайцами, нарцисами, крокусами... словом, засахарить торжественность момента.


Помимо моей обыденной жизни я путешествовала. Ночами. По вот этому журналу: http://varandej.livejournal.com/

И это было абсолютное счастье. Потому что слова, которые с детства тревожили моё воображение с карт: Пиллау, Прёйсиш-Эйлау, Тильзит, Кранц, Раушен, Инстербург, Гумбиннен, Тапиау, Нойхаузен, Фридланд, Хайнрихсвальде, Лазденен, Рагнит...
Известные ещё со времён Тильзитского мира, плота, на котором Наполеон с Александром подписывали этот самый мир; мост королевы Луизы; чёрная ледяная вода и лебеди... лебеди! белоснежные лебеди вдоль набережных Балтийска или Калининграда!.. и всё это "похоже на Россию, только всё же не Россия" - т.к. звенья этой цепи разорваны, и две страны отделяют этот дальний, блуждающий, нерв - как будто оторванный от прошлого и будущего - одновременно. И всё это сохранило отпечаток "ничейной земли", ибо нет ни Пруссии, ни СССР, ни чёрной тени Германии, ни проносящихся теней британской и американской авиации над... всё отгремело, отшумело и замерло, как та муха, что в куске балтийского янтаря, "невзрачное сухое ожерелье из мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце".

...и все эти сотни километров, покрытых брусчаткой; и дороги, обсаженные деревьями "последними солдатами вермахта", и немецкая аккуратность домиков, которая пообтрепалась, повытерлась и стала, объективно, лучше.
Ибо нет ничего хуже аккуратных рядом одинаковых скучных домиков без изъяна. Так я разочаровалась во многих городах, где прибрано, аккуратно, прилизано и... тошнотворно скушно. Как будто приходишь в дом, который и на дом не похож, а похож на квартиру, где нет отпечатка той индивидуальности, которая и есть "бог любви", который по слову Пастернака, "бог деталей". И неповторимое очарование в словах "населеление - 4,5 тысяч жителей" (это в привычных-то масштабах, где Маленький город - 100 тысяч жителей, покрупнее - 250, крупный - 750, а большой - миллион! - и с детства так повелось).
Здесь же - город, как незасеянное поле, оставленное "отдыхать"... как все эти спящие города, пережившие свой расцвет, оставленные умирать.
Какой бы откровенно ужасной книгой я не посчитала "Петербург" Стогова, но одно определение всё же мне показалось верным. Это было о том, что Петербург оставили в советские времена умирать под именем Ленинград; оставили "как есть" - не в пример "динамично развивающейся столице".
Вот и теперь во мне живёт и цветёт нежность к городам - оставленным в какой-то эпохе, не преодолевшей какого-то века - XX или XXI.

Возможно, это декаденты пустили во мне столь глубокие корни когда-то, и не вырвать их из сердца уже никакими силами, либо - просто извечное фаустовское желание остановки во времени, месте и состоянии.
it's raining...

"Завтpа пpоснешься — а земля та же, что и год назад, и столетия в столетья пеpеходят"

Чтобы перебить послевкусие (лёгкое дурновкусие от надоевшей темы) от последних романов - перечитала "Крутой маршрут" Евгении Гинзбург. Первый раз я его читала в 90-ых годах, тайком от мамы. Мама его, разумеется, от меня прятала в педагогических целях.
А теперь читала и наслаждалась узнаванием: всей этой жаждой жизни, всей это рвущейся вперёд силой, женскими подробностями - про иголки из рыбьей кости, про потерю волос, которая воспринимается страшнее смерти, ибо потеря женственности, про попытку сберечь лифчик... или про лапти, которые выдавали в карцере ярославской тюрьмы, варку страшного краба в колымской кастрюле и т.д.
Про появление девочки Тони (в детстве я не дочитала до этого места) я читала и смеялась: "на голове у неё не было волос, а был какой-то пух, который стоял торчком, как у птенцов, выпавших из гнезда" (ибо знала я таких барышень), про её "а где тут моя кроватка?" и: "это те, у которых мамы нет - пойдут по этапу, а у меня мама есть"... и совершенно влюбилась в доктора-немца, проникнувшись симпатией к русским немцам, которые все мне кажутся неподъёмно непреводимыми; восхищение юмором, где он пытается объяснить лагерному начальству, что он не еврей, а немец - "хоть в Геманию за справкой о рассовой чистоте посылай".
И все шестьсот страниц я не переставала восхищаться образованием Е.С. - и способности пронести французский и немецкий через восемнадцать лет потери права на самое себя, и способности читать наизусть "Горе от ума" и "Евгения Онегина", но я уже убедилась, что в то время это было реальностью - а книга Ильина "Путь к ученику"? - чтение наизусть в блокадном Ленинграде. Сама я знала лишь одного человека, который мог прочитать "Е.О." наизусть, да и того давно нет. Но в четыре года я смотрела на родственника наших родственников с немым восхищением и обожанием, когда слушала нескончаемый потоки стихов от него - одну считалку так и запомнила с четырёх лет...
Мне же всегда требуются час-два непрерывной зубрёжки, чтобы "преодолеть"... поэтому - тем больше моё восхищение.
Почему-то все слёзы пришлись на маму, которой и нет в романе (физического присутствия), т.к. она осталась в жизни "до", а в жизни "после" они никогда и не встретились, но письма, которые отбирали конвоиры, неизменная забота - сборы посылок, ноты для фортепиано, когда-то гордо отринутые "развитой и революционной" Женей.

А всё разумное и чёткое - по стилю и чувству языка - напоминает Ариадну Эфрон, по которой я часто скучаю - потому что всё давно прочитано и почти выучено наизусть, а хочется читать и читать... последнее, что я читала в этом духе - письма Анны Тимирёвой, но там не хватало обрамлённости в книгу, целостности и настойчивости, которая присуща Евегении Гинзбург, которая очень в духе "некрасовских" женщин: по какой-то невероятной революционной силе, преодолевающей расстояние.

И смеялась от счастья, когда самолёт поднял Е.С. с Тоней, чтобы перенести на материк - с остановкой в иркутской гостинице, где подлое руководство (со времён Цейдлера тут ничего, право, не меняется), поджидающее "китайских товарищей" заявило: "мест нет". И пассажирам выдали на ночь табуретки - сидеть в коридоре гостиницы... и как потом все взбунтовались и прорвались таки в номера, где ножки у кроватей были в виде львиных лап... моя мама ещё помнила времена ивано-матрёнинской больницы, когда ванны там были с медными львиными головами и лапами...
И Тонино восхищение хабаровскими воробьями: - Мама, смотри! - соловьи!..

Страх потери реабилитации на улице Воровского, и узнавание и Поварской и фонтана, у которого Е.С. сидит на скамейке, ощупывая драгоценную бумажку... фонтан на Собачьей площадке больно ткнулся мне в память, т.к. мне, не жившей в Москве ни в начале века, ни во времена Пушкина, этот фонтан отчего-то так дорог, будто мне уже лет двести, а закатали под проспект его лишь вчера... и радостно, что от книги Гинзбург мне по-прежнему и больно, больно, больно, больно, и радостно. Как от книг Видгоровой, например. И что есть ещё чувство и чести, и речи, и ритма, и ничего не теряется и не уходит - если правильными словами это воскрешать и поддерживать на лету, на плаву, на весу и на деле.