April 17th, 2013

it's raining...

"пиръ закатили, а меня и позабыли"

Ходили тут с мамой в антикварную лавку - сдавали стеклянную широкогорлую банку-крынку и аптечную огромную банку с притёртой крышкой. Чистили бабушкину кладовку. Топали по грязям улицы Преображенской, которая больше, конечно, с годами становится просто Тимирязева... И но всё та же бойкая жизнь бьёт у её истока и места впадения. И я люблю эту улицу от самого истока - от автовокзала и "декабристской" церкви с постными ликами ангелов на ограде, с домом Волконских до сиропитательного дома с Лениным во дворе и до бурного её, улицы, впадения в клоаку центрального рынка. Все её ломбарды, гробы, ритуальные услуги, ёлочную мишуру, ужасы городской третьей больницы с вечными маргинальными личностями на въезде потускневшего розового мрамора и всей её пятидесятых годов монументальной помпезности... и пожарную каланчу, разумеется. Как это можно не любить? - даже, если в сердце нет особой любви ни к чему другому.
А теперь ещё сюда прибавилась облезлая стеклянно-деревянная дверь лавки, над которой звенит зверной (именно зверной!) колокольчик, ибо внизу снуёт мелкая собачка с лохматыми ушами, напоминающими знамёна.

Мама накануне купила мне там колье за сто писят рублей, а мы отдали его папе в починку, нанизали на цепочку, и теперь я им щеголяю.
Там продают и резное зеркало, как у нас в прихожей, только огромное (аж за восемь тыщ), но с новым стеклом, т.е. без речной мути повреждённой амальгамы; керосиновые лампы с помутневшим стеклом, и про них говорят многозначительно "очень дорогие" - значит, что точно не про нашего брата с мамой; есть и целая витрина флаконов - с пульверизаторами и без, с духами - и просто; есть зеркала с балеринами, напоминающими Кшесинскую; есть и немецкое свадебное фото, и трофейная открытка, и открытка с обидчивым: "пиръ закатили, а меня и позабыли" - я от неё пришла в бешеный мрачный восторг!
В дальней белёной комнате с покосившимся потолком виднеется вещевой комод 30-ых годов; много навалено посуды, кое-какая и начищена уже до блеска... лежит жуткого вида каска: - пожарная! - образумила меня мама, т.к. я испугалась: - фашисткая.
И, кстати, фашистская тарелка с о страшенным красно-чёрным гербом. Наша была куда скромнее... мама купила её у пьющей бабушки за благородство белой - чуть квадратной - формы. Придя домой, обнаружила, что на дне с обратной стороны есть свастика и орёл. Салатов мы в ней наели на десять лет, наверное, больше, чем успели фашисты, но мама втайне была рада, когда чаша эта грохнулась о наш деревянный пол на улице Подаптечной.
Предметов так много, что большинство - на полу. И не только растолканные по углам "зингеры", но и даже прялка. Вполне в рабочем состоянии. На комодах громоздятся складни, почерневшие иконы, образа цвета и тяжести чугуна, а с белёной стены смотрит мрачный и выцветший Чехов. Рядом - тяжёлая кованая полка и на стене - проржавевшая шашка.

Во дворе, как обычно, сплошные тёмные личности, сходки, сделки, непролазная грязь, но бодрость.





Collapse )
say in jest

(no subject)

Дни молчания и одиночества (я не о работе, гори она синим пламенем) располагают к тому, чтобы сфотографировать своё колье, неудачно прицелиться и сфотографировать себя и в пузо, и в глаз, и в нос.



Нос, после зрелого размышления, тоже решила оставить. Спустя двадцать лет смогу вспомнить, как выглядела во времена Великой Весенней Депрессии (у меня каждая весенняя "Великая") 2013 года.
Надо же как-то запечатлеть труды косметолога, пока пыль и сажа родного города не вернули всё, от чего я за такие деньги (ох, сердешные вы мои! - это что! - зубы обошлись в два раза дороже, и откусили ровно половину моей учительской зарплаты) избавилась.

Из утешений - захожу в парфюмерный и поливаю одно запястье лютеновской "водой с ладаном", другое - "датурой нуар" (простите мне мой нижегородский) - ободряю внутреннюю демоническую женщину. Ибо декаденты по-прежнему ведут во мне какие-то подспудные тайные работы; и ходы, скажу я вам, прорыли они глубо-о-окие.

Волею судеб пересматривала "Холодную гору", которую с семнадцати лет не пересматривала. По-прежнему любимое: где прихожане поют в церкви так весело и нестройно, как мои дети, т.е. от души; а другое - про белого голубя, залетевшего в ту же церковь.
И от главной героини по-прежнему ничем не отличаюсь... ну, только что готовить могу... а так - ни вилами скирду сена перевернуть, ни петуху голову скрутить... так и в двадцать шесть лет отбивалась бы от него граблями. Словом, депрессия от собственной никчёмности и никчёмности своего "благородно-институтского" образования усугубилась даже в связи с просмотром художественного фильма. Ведь делать-то я ничего не умею... и это меня гнетёт последние лет семь-десять кряду.

Девушка у меня одна сегодня, получив контрольную работу, схамила привычно, ибо в шуме двадцати пяти пиратских глоток, могла я и не услышать, а я холодно прокричала ("прокричать холодно" - мой излюбленный жанр к концу учебного года), что "Оля с тех пор, как к нам пришла, не поумнела в плане грамматики" (ибо если в начале года было пять с минусом по меркам гос.школы, то почему-то стало три и даже без плюса; и мне больно видеть это "раскрывание к свободе", т.к. Олю прежде учили, вестимо, правильно - железной хваткой, и я бы многим детям её прописывала).
-В вашу школу попадёшь - ещё не так поглупеешь, - огрызнулась Оля.
-Так уходи, - просто заявила я, отбросив толерантность куда-то на три урока назад.
-Не... я тут записана. Нельзя, - струхнула Оля, вызвав смех и спасши меня от попадания в неприятную педагогическую ситуацию, куда только в апреле-мае не хватало вляпаться, ибо я уже три недели продержалась после стычки с Лайонелом. И более полугода после разбивания указки о парту князя Олега.

Видимо, Оля была моя совесть.

Но каждый апрель я виню во всём если не работу, то личную жизнь, если не её, то друзей, от которых "храни нас Боже", как сказал Александр Сергеевич; но подозреваю, что дело исключительно во мне. И от того не легче как-то...