August 21st, 2013

say in jest

у Достоевского

Поскольку мимо его квартиры я ходила мимо дважды в день, т.к. поняла, что удобнее всего подходить к своему "дому" не с Марата и не от метро Владимирская, а именно с Кузнечного со стороны Лиговского - поэтому.

Хотя и в этот раз я как-то не ехала "к Достоевскому", но как только села в поезд, и все начали дружно мешать мне бряканьем подстаканников и разговорами о вере, о спасительном пути России, бла-бла-бла, - поняла, что от Достоевского мне не отвертеться на этот раз. Чтобы отвертеться - надо лететь самолётом. Тогда пронесёт.



Collapse )



say in jest

(no subject)

По-хорошему надо бы как-то готовиться к работе. И даже не морально, а вполне себе уже физически. Но вместо этого я, как и каждый год, оттягиваю это до ночи накануне, предаваясь романтическим и утопическим грёзам, за которые мне не платят, но вот поди ж ты...

В Буквоед шла целенаправленно покупать Марию Парр, а в итоге купила три бумажных книжки "на сейчас": "На исходе дня" для мамы с кадром из фильма на обложке, "Другие берега", чтобы перечитывать фактически на месте событий, "Письма римскому другу", т.к. давали бесплатно. И в итоге этих дорожных чтений задумалась о многозначительном и судьбоносном, сообразив, что еду в Верону в возрасте отнюдь не Джульетты, но леди Каппулетти.

Соображая, надо ли покупать карманную "Повесть о Сонечке" (чтобы было), т.к. у нас их больше не продают (изд. "Азбука классики"), вдруг осознала, что я уже старше Марины Ивановны в этой книге. Но не удивилась, т.к. чувствую себя Мариной Ивановной всякий раз, когда рядом оказывается лепечущая барышня - точно такая, какой я сама была в семнадцать лет. Удивительно, что время всё делает за тебя - и никакой особенной работы или заслуги твоей в этом нет: оно само ведёт внутренние строительные и разрушительные работы, а ты о том не догадываешься даже, пока не попадаешь в обстоятельства, напоминающие прошедшее время. Хотя иногда я думаю, что именно та способность "лепетать" и была иллюзией какого-то, пусть небольшого, но таланта.
Как метко определила как-то Вэндиваря: "о, я из тех, кто и в сорок лет будет подавать надежды" - и я тут же гордо внесла себя в этот список, не думая о том, что и это всё временно, и что придут какие-то иные времена и обстоятельства, когда в общем-то подавать ничего и не хочется да и нечего уже, наверное.
С другой стороны с избытком памяти сердца нужно что-то делать, а не просто заедать ужином и засыпать сном. Но это удаётся не везде. Географически это легче всего сделать в Питере. Возможно, потому что этот город немного моложе большинства городов с историей, оттого он и ближе к тому, уже "увы" (или "ура" недосягаемому возрасту, когда восторженность торжествует над разумом.
Восторженно я относилась фактически ко всему, кроме наличия какого-то охающего деда за стеной. Дед вздыхал (сквозь стену я почти физически ощущала, как он крестился), бормотал, стонал, двигал мебель и не давал мне спать последнюю мутно-белую ночь, когда я просыпалась во влажной и ледяной постели (в номере был могильных холод старых домов, и блузка сохла два дня), подносила запястье с часами к глазам и отмечала, что вставать ещё явно рано. Двигать мебель - куда ни шло, но вставать - увольте.
Каково же было моё удивление, когда наутро, возле рогатой вешалки, уцелевшей в море евроремонта, я столкнулась с пожилой женщиной с чемоданом, которая покидала номер и оставляла хозяйке записку, что она съехала. Куда делся дед - не спрашивайте (возможно, он был в чемодане).

Ещё я немного нервничала, громыхая ключами в тёмной подворотне, ведущей в череду не менее тёмных дворов. И успокаивалась, когда меня от заманчивых белых ночей отделяли две толстых двери с крюками и плюс дверь номера.

Такое же чувство ужаса охватило меня за пределами Александровского сада, где я обходила развалины царскосельского госпиталя, а после - решила пройти мимо стены деревьев и вернуться в парк. Шаги и сердце ускорялись, а движение воздуха вокруг сгущалось и замедлялось - ватная медлительность серого дня без рассвета и без сумерек, переходящая в молочно-сепийное состояние.

После я была рада встречать хоть кого-то - хоть женщин с колясками, погружённых в чтение до такой степени, что будь аллеи парка уже, то маменька давно бы утопила своих одинаковых отпрысков в пруду. Но после я присмотрелась, что коляска не уезжает слишком далеко, т.к. на запястье читающей матери - ремешок. Ещё тишину нарушала коляска, запряжённая белой лошадью, громыхающая по щебёнке со звуком перестрелки.
Другой раз из-за стены кустов, выстриженных в виде неправильных кубов, показался человек, идущий на станцию с сумкой, и на этом мою общение с миром совсем оборвалось. Впрочем, я знала наперёд, что после людей будет вокруг предостаточно, поэтому наслаждалась этими короткими днями (три дня, включая приезд-отъезд) и обилием фасадов, интерьеров и мёртвых поэтов.

Ещё мне как-то очень везло с экскурсоводами. В лицее была милейшая женщина в маленьком чёрном платье, с короткой стрижкой и громадным браслетом, опровергающая мои заведомые страхи насчёт старой и некрасивой учительнице с бантом на шее, которая неизбежно возникает при словах "литература 19-го века" (при этом не имеет значения, что у тебя были разные!). И что меня удивило - все внимающие тактичны, вежливы (особенно, если учитывать разнородность толпы), а в Александровском дворце я видела что-то небывалое: мальчик лет 12-и слушал более, чем внимательно, зато в коридорах его гламурная мать вцеплялась яркими ногтями ему в локоть и шипела: - Давай уйдём! Более нудной и скучной экскурсии я никогда не слышала - какая гадость!

В Александровском я пристала к экскурсии в порядке добровольном и была права - иначе было бы совершенно неясно, за что я платила деньги на входе. Отреставрированы лишь три зала, где ещё Александр I и Николай I принимали официальных гостей, если их заставали дома. Остальные зал отбиты до кирпичей, на полу - фанера. В советское время здесь было секретное НИИ, и поэтому сохранился лишь один кабинет - Николая II, т.к. там, видимо, сидел директор, и ничего себе не присвоил, а очень бережно всё сохранил для истории. Екатерининский дворец выгорел при фашистах основательно, здесь же они не жгли, а квартировали, топя многочисленные печи рамами от картин, которых успели эвакуировать.
Остальное, конечно, растащили в революцию, поэтому вещей там едва ли экспонатов двадцать наберётся... и комнаты больше состоят из фотографий "как это было" или маленьких композиций "предметы эпохи". Но поскольку всё это сделано со вкусом и в стиле "модерн" - я пожирала глазами эти остатки с не меньшим восторгом, как и дворец Кваренги - мне кажется, что это самое изящное и солнечное творение на фоне тяжеловесных дворцов, храмом... словом, всего, от чего веет тяжестью и пафосом слова "венеценосный". При том, Белый дом в Иркутске, по проекту того же Кваренги, кажется мне всё-таки... тортоподобным.
Словом, я выстояла на ногах полтора часа, морщаясь и мысленно не соглашаясь с какими-то пассажами старушки-экскурсоводши, но в целом, ощутила всего, чего хотела, избежав Екатерининского дворца и толп туристов. Именно поэтому я посетила Эрмитаж только раз - поставив галочку в списке "я сделала это!". Здесь же - никаких иностранных туристов, а жалкие человек десять тех, кого не привлекает позолота.

Опять же - представляются синие сумерки, заползающие во французские окна, из которых, кстати, и вышли последние Романовы, чтобы сесть в автомобиль, которого дожидались девять часов, чтобы уехать навсегда, зная об этом; фашистов, закутанных на манер пленных французов, полыхающие в каминах бумаги и остовы багетов... чернеющие развалины дворца, который Александр II строил для своей любовницы, развалины чего-то ещё и чего-то ещё... словом, всей той живописной составляющей Александровского парка, который соблазнил меня отсутствием цветов, клумб и прочей чинной обязательности платных парков.

В каком-то странном и нереальном состоянии я доехала до вокзала, с тоской посмотрела на ветку до Оредежи, решила: "в следующий раз", отмотала время до Царскосельского вокзала, а после - влилась в толпу метро, т.к. ноги сами собой несли к столовой, чтобы воздать должное царскому обеду. Словом, вечер я провела уже, считай, дома - в квартире Достоевского, не замахиваясь ни на что более. Первый же день я посвятила Эрмитажу, Васильевскому и окрестностям. Последний - Блоку, делам работы и прогулкой по Невскому от Исаакиевской, чтобы хоть ещё на несколько километров продлить свой отпуск в прошлое. Даже зашла в Спаса-на-Крови, где мне опять повезло с экскурсией - там она обязательная, т.к. без неё вряд ли что-то понятно человеку неискушённому. Так я узнала, что реставрационные работы велись четырнадцать лет, и что отмывали мозаику после копоти пожара так: стирательный ластик и тряпочка с детским мылом. И так - семь с половиной тысяч квадратных метров. Ещё я смотрела фотографии с неразорвавшимся снарядом, попавшим в купол, работы по его извлечению оттуда и т.д.
Пыталась представить, как там были овощехранилище, склад и морг, а ещё меня поразило чёрно-бело фото с поваленными яшмовыми колоннами на месте огороженной мостовой, где упал Александр II. Сень, конечно, растащили, и пока она фальшивая, но... говорят, что и это восстановят. Восстановили даже итальянский мрамор пола, поэтому ноги туристом топают в ковры, создавая странный приглушённый гул. Иконы Нестерова вызывают ассоциации с музеем, а не с храмом, - думаю, именно поэтому я таки отважилась сходить внутрь и не была разочарована (очень боялась, что это так аляповато, как и большинство православных церквей). Здесь же - нет ощущения церкви; впрочем, учитывая, что тут никогда не крестили, не венчали, а только отпевали - храм этот встал на моём пути недаром, раз уж я как-то счастливо избежала живых в этой своей поездке, как и намеревалась.
На фото подвесная галерея дома, где я жила.