November 5th, 2013

say in jest

О снах и воспоминаниях

Друзья знают, что "в минуты отчаянья" мне, как настоящей Скарлетт О'Харе, следует "припасть к истокам" - т.е. поехать в место, придуманное мной самой. Или - место действия моих фантазий, воспоминаний, словом, декораций. Из трёх праздничных дней я посвятила бабушке два, но один... о, один я подарила себе; превозмогая последний вагон неописуемой, но описанной электрички.
Поэтому Л.Д. не стала слишком возражать, когда мы покинули скорбный и пыльный Майск, и многозначительно потоптались на остановке, заросшей пожухлым бурьяном, где кроме нас и пятачка битого асфальта сталинских времён, ничто не напоминало о жизни на этой планете. Пыльное стекло трамвая, пронизанное косыми лучами солнца, выплыло из-за поворота, и мы радостно поехали через редкий лес к окраинам оранжево-жёлтых домов, навстречу которым моя душа так рвалась. Мы проплыли и колонны поликлиники, которая ныне цвета лимонного торта, и, опожаренных облезлым рыжим, окраин, которые так резко вырастают на обрыве, куда трамвай с терпеливым упорством муравья полз по серебряной нитке рельс.

Знаю, что через десяток остановок дома сменятся рядами более высоких - чередующихся от фисташкового до малинового, нежно жёлтого... дома эти похожи на ровные брусочки пастилы - ибо цвета совершенно те же.
Как только доехали до площади, в конце которой виден первый шпиль (техникума), сорвались и выскочили, и пошли в сторону Китоя, но моё сердце разрывалось - ибо хотелось и в парк, что за круглым рынком (этот парк для меня навсегда озвучен мелодией из к/ф "Крёстный отец", т.к мы два года назад с той же Л.Д. там гуляли, а из динамика над парком - плыла и плыла эта мелодия; навстречу попадались то слепой, постукивающий палкой, то пожилая дама со старомодной коляской... словом, парк не горящих фонарей времён детства моих родителей - это настоящий парк; ещё сердце рвалось в противоположную сторону улицы Иркутской - совершенно мною неизученную.
Но хотелось найти какой-нибудь садик с фонарями и показать Л.Д. - садик, к слову, не нашли, но видели много других - там всё уже убрано граблями, принакрыто или оставлено "умирать" - т.е. всё переведено в режим ожидания "когда же пойдёт снег?". Что удивительно - по-прежнему на газоне можно нагнуться и обнаружить пластмассовый кубик моего детства, а у местных девчонок увидеть козлика на колёсиках, которого нужно тянуть за верёвочку, и он будет ехать и крутить головой; видели бабушку-лилипута, закутанную в шаль, и она прогуливалась мимо такого крошечного палисадника, что иногда даже я - отчаянная фантазёрка - сомневаюсь в зыбкой реальности.

Не подумайте, что весь город - оживший город моих снов. О, нет. Там есть современные части, серые и микрорайонные - времён эпохи застоя; и это не моя "вотчина" - хотя и тут в детстве я проводила много времени, сидя с дедушкой в машине, от скуки играя всем, что было в бардачке, часами, не уставая, не замолкая (как он это выдерживал?) - мама с бабушкой с боем брали очереди, ибо времена дефицита и вынуждали к этим эскападам.

Вот мы проходим в лес, который швейцарцы и немцы так любят изображать на открытках, которые посылаются "на смерть" - с соболезнованиями. Там либо сухие листья, либо сосновый лес, пронизанный косыми закатными лучами. Вот по такому лесу и мы бродили, натыкаясь то на непонятную лестницу, ведущую на полянку, где, как я подозреваю, могли выдаваться велосипеды? - как в Сукачёвской усадьбе города Иркутска; где мог стоять столб с репродуктором или фонарём - танцплощадка? - возможно.
В пойме народу было много, и Л.Д. неодобрительно охнула: - Вот, где они все!..
Были и степенные пожилые пары (женщины в беретках; мужчины в кепках), прогуливающиеся, были и молодые мамашки с пивом и колясками... когда навстречу тебе движется фаланга из трёх девиц, вооружённых колясками, бутылками, длинными волосами и ногтями - трудно не струсить и не повернуть в противоположную сторону.

Мы насчитали за день восемь жирных дятлов, долбящих кору - они вносили в тишину какую-то чёткость и осязаемость; в Майске же тишина стояла воистину безлюдная, безмолвная, бесконечная.

Вдруг, поворачивая из нового города, куда я неосмотрительно нас завела, в Старый, я посмотрела под ноги и вздрогнула - плиты! - такими плитами была покрыта площадь перед Юнисибом (ныне это клуб "Панорама" в Иркутске) - эти плиты из бетона неровно выпирали из моего детства; дополняя картину вечно подбегающего фонтана... фонтан ремонтировали, лестницу парка перебрали, но... каждый март всё начинается заново - сукачёвская гора подтекает, ручьи размывают почву и... лестница "плачет" длинными слезами - слёзы эти сбегают с горы к фонтанам, а там - через дорогу - бывшая Успенская церковь, чьё невидимое и взорванное присутствие я ощущаю мурашками по спине и затылку, стоит мне повернуться к круглой клумбе спиной. Пожилые люди маминого детства никогда не пересекали клумбу поперёк. Кто попроще - всегда. Поэтому в моей памяти круглая клумба - навсегда с вытоптанной диагональю. В центре - чугунный (?) пенёк. Видимо, для установки первомайских флагов и новогодних ёлок. В 90-ые - самые лучшие ёлки моей жизни (на третьем десятке лет я могу ручаться) устраивались здесь. В мерцании потоков дюралайта, ёлка возвышалась даже над домом с остовом прежних букв (что-то о победе коммунизма и какой-то проржавелой сказки), а на живых деревьях сквера вешали фонари - на каркас натягивали расписную ткань, и подсвеченные розовато-голубоватые ромбы качались в чёрных ветвях, воспитывая меня так, как не воспитывал ни один школьный предмет.

После - сквер пережил новую реконструкцию, и украсился тяжёлым мемориалом чёрного гранита - "иркутянам, погибшим при исполнении воинского долга" - над словами - звёздочка. Звёздочку через пару дней выдрали - сдали на металл; но так - даже "ярче и символичнее" - сказала мама, останавливаясь рядом. Клумбу уничтожили, площадку выложили плиткой, но в середине - оставили место для тоненькой берёзки. И это - неплохая замена церкви, - чуточку утешилась я.
За серыми домами моего и маминого детств, прячется духовная семинария, и между гаражей сохранились очертания клумбы-фонтана, и я знаю, что в ней наверняка был мальчик. А был ли? - не мог не быть.

Качнувшаяся под ногой плита, что на площадке возле здания из серой бетонной крошки (запах столовой пробудил желание дёрнуть дверь и подняться вверх, скользя рукой по деревянным перилам - столовая "Баргузин" в памяти), качнули сознание под "ноги" Юнисиба (тогда отчего-то любили строить "на ногах", где даже в жаркие июнькие дни не таяла глыба льда - накапавшей сверху воды. Там же - был коммерческий магазин с продажей жвачки "Шабель". У нас с подругой были глянцевые листочки, сложенные пополам. На них - американская мечта с белокурыми локонами, в сиянии клипс, зубов.... внутри - места для наклеек: Барби-художница, Барби-учительница, Барби-диско; Барби-тенисистка, Барби-астронавт.

Жвачка - на вид и вкус - плоское маленькое мыло, что дают в поездах, самолётах и гостиницах. Однажды продавщица сжалилась над двумя матерями и круглощёкими девочками с чёлками и... решительно взяла с полки коробку твёрдой мылообразной жвачки и стала открывать каждую: - Есть? Нету? Есть?
Мы только кивали, обалдевая от счастья, или мотали конскими хвостами.
Так - наша коллекция обогатилась недостающими наклейками.
Мамы настоятельно просили не жевать хотя бы гадкую мылоподобную жвачку. Мы охотно выполняли эту просьбу, ибо наклейки, как и во все времена, были важнее чем даже... хлеб наш насущный. Хлеб в пору моего детства стоил три тысячи пятьсот, жвачка с наклейкой внутри - от двухсот рублей до трёхсот.
В серых домах располагался гастроном, куда дедушка водил маму пить "соки-воды" после детского сада; меня - тоже; но всё это уже носило характер зыбкий (как мой Ангарск), нереальный. Мы спускались с 1-ой Советской, и я топала по парапету, шаловливо касаясь рукой крыш деревянных домиков, осевших в землю. О эти домики... я бы полцарства отдала, чтобы вновь их увидеть!... Из снесли в самом начале 90-ых, а ведь они ещё видели Успенскую церковь... и могли бы мне рассказать. Но тогда меня интересовало только - смогу ли я в одиночку спрыгнуть с парапета? или всё-таки вцеплюсь в дедушкину руку.
Теперь, когда сигать отовсюду приходится одному и без страховки, это кажется трогательным, но чувство досады перебивает: я могла сосредоточиться и на домиках, и "запечатлеть" их фотографической памятью для дня нынешнего, и это было бы очередным моим "подспорьем", моим хлебом, моим сахаром, моей солью, болью и утешением - раствором, который сцепляет мои кости и заменяет любые виды "поддержки" или "подстраховки" - руки, протянутой при падении. Но нет. Не воспользовалась случаем.

Далее - переношусь в год нынешний - мы увидели полудемонтированные щиты, из которых обильно торчали медные куски проволоки, остатки проводов... на одном была надета перчатка, потерянная кем-то; и Л.Д. радостно поздоровалась за "руку". Тут были "почётные работники того-то и того-то" - сказала я, с удовольствием покачиваясь на раздробленном бордюре, окружающим несуществующую клумбу в обрамлении не работающих фонарей.

Если вы думаете, что я любительница только облезлых домов флорентийских цветов - ошибаетесь. Скрыться в "нейтральное" необходимо и мне.
-Мне, пожалуйста, феттучини с картошкой за тридцать рублей и феттучини с вишней и сахарной пудрой, - облизываясь произношу, выстояв длинную очередь (день воскресный).
Не спрашивайте, отчего пироги называются как макароны - не имею удовольствия знать; но люди честно старались!.. Девочка в фартуке мечется от мойки - к шкафу с посудой, в руках её звякают и сверкают бокалы на длинных ножках - для кофе; и это мелкое разнообразие (обычно ведь - кружки для пунша), две вилки и пару ножей - на каждый вид пирога; отчего-то делает реальность осязаемой, озвученной, оформленной. После, упав на упитанный, лоснящийся шоколадной кожей диванчик, я выдыхаю, отпуская и наваждения, и свою бесплотность, которой, кажется, пронизана, как всепроникающий электрон (неделим и бесструктурен), наделённый способностью сновать туда-сюда, а тут можно осесть не считать себя лишь "проводником сновидений" или несовершенным носителем слайдовой информации.
Пока Л.Д. воюет с пирогом... (я отказалась от благ цивилизации и ела руками!), вонзаясь в его тонкую плоть тупым ножом, я поднимаю её боевой дух берсерка:
-Галя, Галя! - может, местные горячие парни чуть что - и за ножи! Поэтому их тут тупыми держат!

Музыка, которая льётся тут, отнюдь не Фрэнк Синатра, отнюдь не Армстронг, но я, кажется, уже не в состоянии "держать" этот сон в своих руках. Только, выйдя из пекарни, отправляясь на проспект, засаженной персидской сиренью... о, как люблю их тёмные очертания в ноябре; я способна воссоздать из Небытия и собаку, которая ищет хозяина и заходит во все магазины, и дворника с лопатой, убивающего людей только по субботам, и после боя часов, можно возвращаться по бесконечному проспекту, простреленному красными трамваями и красной же рябиной, напоминающей крупные шарики крови, что висят вдоль рельс.
Ближе к Пограничью - остановка, на которой моя магическая сила уже не действует, встречаем жирную чёрную кошку. Кошка сверкает желтизной глаз, струится шёлком в пальцах, рассаживается посереди тротуара на проспекте Карла Маркса, чтобы я не прекращала её гладить; и завершает собой этот Выходной.