December 19th, 2013

say in jest

"И жизнь там увидят черную, чудную - это зимнее небо с ярчайшими искрами...."

Из событий светских: водилась тут с мелкими. Нынче это был опять третий класс, любовь этого года, все уже поняли (чем хороша моя работа - каждый год новые звёзды зажигают).
На прогулку мы вышли в темноте - ещё по звёздам. Вот тут-то у меня и случилась непредвиденная промашка. Глядя на моё бледное лицо под капюшоном, тройняшки, например, сказали только:
-Миленькая шубка...
Их более... догадливые товарки тут же начали пространные рассуждения на тему их посвящения в октябре, когда девушка в капюшоне (очень похожая на вас, если не вы сами) их кормила чесноком, луком и прочими экзотическими продуктами.
-Но я всё равно люблю английский, - сообщила Трудди. - Даже больше, чем немецкий.
-Неужели ты там себя ЕЩЁ хуже ведёшь? - чуть не сказала я, но тактично промолчала, а сама подумала - не зря я тебе столько лука и чеснока велела съесть. И рот скотчем заклеила покрепче. Ох не зря... вот и любовь к английскому пришла!..

Пока дети в течение тридцати минут, которые показались мне вечностью, с удовольствием ломали шеи на горке; Энрико успел подраться со всеми, и домой я его вела фактически на буксире, а тот щедро разбрызгивал слёзы с шикарных ресниц и орал какие-то протесты.
В школе я его покинула и пошла крутиться перед зеркалом. В столовой, после того, как я сделала вид, что внимательно проверила их руки (у меня система воспитания простая - сразу же отправила Трудди мыться второй раз, т.к. она замарашка, и руки можно даже не смотреть), и мы уселись лопать кашу... я вспомнила, что надо сказать молитву по-английски, и пока дети орали "гад из грэйт энд гад из гут" (извините мне мой нижегородский, но они примерно так это орут от избытка чувств), я ощущала себя немолодой и злобной надзирательницей детской колонии времён Чарльза Диккенса. Доходный дом, приют, богадельня - какими-то такими категориями я мыслила.
Только дети проорали "амэн" и я взяла ложку... нехорошее подозрение закралось мне в сердце: - Где Энрико, чёрти вас дери? - шёпотом спросила я у соседа Миши.
-Плачет где-нибудь...
Мысленно я застонала, кое-как впихнула в себя кашу (нет, я люблю пшёнку, но именно в неё я почему-то чаще всего плачу - пусть последние двадцать лет и не буквально). Дождалась, пока все дожуют, а после - потащила их класс, где закрыла до прихода комиссии с контрольной.
Детишки запищали: - А Энрико украл наши портфели!!!
Те, на чьи портфели позарился вышеуказанный молодой человек, выскользнули из моих рук и... отправились их искать. Сама я нервно прочёсывала школу в поиска ребёнка, слабо представляя себе, что через пять минут скажу Марье Ивановне: - Знаете, я взяла у вас двадцать шесть детей, но возвращаю только двадцать пять. Одного я потеряла.
В итоге, дети нашли Энрико (хрен с ними, с портфелями, - мысленно сказала я): он прятался в раздевалке, под куртками, поджав лапки.
Далее я пыталась его оттуда выцепить, применяя щекотку.
-Что ты тут делаешь, ути-пути, - попыталась я прибавить нежности своему голову, а Энрико вынырнул на секунду и сказал: - Греюсь.
-Валяй дальше, - пробормотала я и пошла сдавать детей Марье Ивановне с чистой совестью:
-Двадцать пять веселы и в наличии, один - надёжно спрятан под куртками.