March 31st, 2014

A.A.

"соу ай дэнс виз брауна бэаз, энд май соул из тён апат..."

-Что случилось?!
-Он чистил пистолет, тот выстрелил, и пуля попала ему в сердце.
-Это серьёзно?
-Думаю, при хорошем уходе он проживёт ещё минут десять
(с)


Фильм о русской жизни и литературе, разгоняющий любую хандру:


Collapse )
say in jest

(no subject)

"Сижу за твёрдой партой и вспоминаю школу, ибо институт её прямое продолжение - такое странное чувство, но только без "тоски по мировой культуре". Мне в школе казалось, что там плохо, а где-то есть другая, неведомая и прекрасная жизнь, а я в ней не участвую, - поэтому страдаю. Теперь понимаю, что такие места - идеальная форма сохранения внутренней и внешней свободы: никто меня не трогает - и ладно. Кроме того, в школе я ужасно скучала по прошлому и по кому-то конкретному, а теперь я скучаю умеренно и понимаю, что физические, временные и географические расстояния меня уже не тревожат: они всегда будут, поэтому с этим можно жить, как с неизлечимой болезнью, которая иногда обостряется, но можно поддерживать ровный фон с помощью седативных средств".
(автоцитата, год 2009)
say in jest

"за что на Бога мне роптать?"

Сегодня между сменами успела помыть веранду - это самое прекрасное, что я знаю из вёсен своей жизни.

А вчера ехала из Засолья Убийского, и восьмичасовое солнце пронизывало грязную маршрутку, наполняя её сперва слепящим золотом, после - мягкой латунью, затем - божественно алым светом, который наполнял мои руки светящимся красным золотом - и каждый палец казался прозрачным; у соседки поперёк лица шла такая же алая полоса, у соседа - "галстук", а кому-то алые закатные лучи прорезали сердце.

Игрушечного кот Бегемота я положила поудобнее, чтобы он мог смотреть в окно. Забавно: зимой в маршрутке хорошо и уютно - как ещё не рождённому человеку в материнском чреве. Но, признаться, все немного напоминают лежалые овощи, ибо спят. Сейчас солнце, и все смотрят в окно, за которым сперва чёрная земля с остатками прошлогодней пшеницы, и в этой просолённой земле не растут красные закатные сосны... или росли когда-то?.. Пшеница там чахлая и слабая, но много остатков пожухлых стеблей кукурузы. Почти Запад. Почти Дикий. Словом, все глядят на эти поля, на сухие и ломкие стебли полей, а в распадках кое-где - вода... и старая сентиментальная дура анна андреевна бормочет, что "в чёрных оврагах стояла вода".
И земля та напиталась снегами зимы так, словно моими слезами, - как поэтически я сравнила в свою пользу эти самые банальные поля русской литературы, которые даже кажутся неуместными при таком раскладе, ибо снег-то ещё лежит (по другую сторону дороги). И всё повторяется, и весна сменяет весну, и жизнь моя по-прежнему наматывается на дорогу М-53, и пока на на неё наматывается - всё слава Богу.
Странно, что роднее этих самых пассажиров маршрутки я в тот момент никого не ощущаю... как если бы все умерли, а только мы остались, и несёмся в сгущающейся темноте... и смотрим друг на друга в полумраке без стеснения, стыда и зазренья совести, ибо в темноте и дороге - всё это не имеет значения. Под потолком у водителя непременно прибито какое-то буддистское существо в сочетании с православной иконкой, а под ногами вечно перекатывается какая-то картошка... Вот зажигаются фонари, озаряя островок цивилизации после Китоя, скованного льдами: подсвечивая автозаправку, эстакаду, развязку... и те фонари напоминают гигантских золотых светляков, щедро рассыпанных на тёмно-зелёном фоне леса.

Некоторые едут компаниями... Брат-студент и восьмилетняя девочка играют в один телефон, а два простецких паренька слушают один плеер, вперясь в берёзки, мелькающие за окном. Рядом сидит экзотическая девушка в шляпе с широкими полями; с розово-чёрными накладными ногтями, которые она хищно сложила на ярко-алый ридикюль. Напротив девушка с волосами светлого льна, взглядом валькирии и длинными шрамами поперёк лица, которые её отнюдь не портят, а украшают, делая ещё более нереальной в полумраке.
Каким-то образом мне этот непрочный мир (такой мой, такой родной) удаётся перенести в маршрутку городскую, где начинаются суетные разговоры:
-Зыбку надо бы им подвесить, коли ночью уросит, - бубит восточная женщина в платке.
-Нет, ты, дурочка, наверное, в большом городе не была, если тебе Модный квартал большим кажется... у них там кинотеатры по пятнадцать залов! - вот это жизнь! - хвастливо сообщает молодой парень своей подружке, которая смотрит на него с восторгом и уважением.
Я роняю деньги, а девочка с плюшевым верблюдом на коленях их поднимает.
И мы показываем другу другу верблюда и моего бегемота. Такие вещи всегда сближают, и в минуту расположения я иногда великодушно разрешаю погладить своего.

Но мысленно я всё ещё еду в этой самой маршрутке, прорезая пространство поля, леса, отрезанная и от прошлого, и от будущего, ибо есть только настоящее. И ни от чего в жизни у меня, право, так не захватывает дух... какой там Сан Марко, Господи прости...

Любовь к родной земле - понятие немодное и устаревшее. Как и честность, и верность, и благородство, и мечты о подвиге, и прочая романтическая чушь, которой вечно забита моя голова; но вот она есть, - и никуда от неё не денешься. Но в тот момент, когда меня покинут и прошлое, и все надежды на будущее, я надеюсь каким-то волшебным образом оказаться в этой самой маршрутке - и таким образом уехать в свою смерть, потому что мне кажется, что ближе всего к ней я в эти счастливые и полные моменты. Ибо нету у меня ничего ближе и дороже. А главное - это-то никогда не кончится - опрометчиво пишу я в апреле 2014-го года.
teddy

(no subject)

Еду сегодня на работу и пишу Филиберу:
-Знаешь...а бабр-то девочка. Ну, или скульптор забыл ему яйца приделать.
-Аня! О чём ты думаешь?! - Филибер шокирован.
-Я ни о чём таком не думаю, - объясняю. - Но я с котегами всю жизнь прожила, и на этого зверя с поднятым хвостом каждый божий день смотрю из окна автобуса по два, а то и по четыре раза.

Филибер же завёл томагочу. Кормит, поит, наряжает, спать укладывает. Сперва я порицала, а потом подумала, что неизвестно, как я себя после смерти бабушки поведу, и кого себе (на свои голову и шею) заведу. Завела же в конце 2006-го года штук двадцать пять детей... и сколько их теперь? - не спрашивайте... но точно больше сотни.

Ленина мама вчера нас грибками угощала. Написано "главпродукт. грузди" Грибки - размером с крупные пуговицы. Зато весело было.

Рассказывала с упоением, как я наловчилась делать неаполитанскую babA в России: покупаешь чайные кексы в булочной (по 28 рублей, которые), разрезаешь напополам, щедро поливаешь ромом с сахаром и... "на свете счастья нет, но есть покой и воля".
Филибер, с подозрением: - Ты ведь их на завтрак ешь?
-Ну да.
-А потом такая милая на работе, и детей любишь?
-Ну да.
Филибер, поджав губы: - Женский алкоголизм неизлечим, между прочим.
-Ты эту фразу мне каждый раз сообщаешь, когда завидуешь, - показываю язык.