April 8th, 2014

best beloved

Для О.Л.

"Я хорошо помню, как мы оба поднялись из-за стола и Чиффа протяжно, с ленцой в голосе, очень по-шимарски говорил о том, что вот, уже скоро полдень, кучу времени потратили на болтовню, а нам еще придется куда-то там добираться, а это как минимум час — и все в таком роде. Я слушал его вполуха, но все же понял, что прямо сейчас ничего со мной не случится, потому что сперва надо прийти в какое-то специальное место. И конечно, тут же окончательно расслабился, утратил бдительность, даже когда Чиффа подошел совсем близко и положил руку мне на плечо, я не придал значения его прикосновению, решил, это он меня просто подгоняет, подталкивает к двери, потому что я и правда топчусь на месте, не зная, куда теперь. Впрочем, все произошло так быстро, что я вряд ли успел бы отреагировать, даже если бы был настороже. Вот только что он стоял сзади, а теперь — напротив, лицом к лицу, и пальцы его правой руки пронзают мою грудь, как пять великолепных, остро заточенных кинжалов, а мне почему-то совсем не больно, наверное, потому, что я уже мертв — или все-таки еще нет?

Я оцепенел — не столько от неожиданности, сколько от полной абсурдности его поступка, и это, как выяснилось, было к лучшему.

— Стой спокойно, не шевелись, и все будет хорошо, я тебя не убиваю, а наоборот. — Он говорил быстро, сквозь зубы, яростная гримаса искривила лицо до полной неузнаваемости, а пальцы сомкнулись, сжимая мое сердце, — это, конечно же, вовсе не метафора, я всего лишь стараюсь описывать события с максимальной точностью.

— Тебе не больно, и не будет, потому что мне больно вместо тебя, — так же сквозь зубы добавил он, и я только тогда понял, что его перекосило не от ярости, а от боли, действительно.

— После того как я вытолкну тебя в Хумгат, ты останешься один, — скороговоркой продолжил Чиффа. — Скорее всего, тебе станет страшно, но помни, что страх — внутри тебя, он — порождение твоей глупости и твоей тоски по бессмертию, Хумгат тут ни при чем, это не злое место, ничего плохого не может там произойти с человеком, рожденным для странствий между Мирами, а ты рожден именно для них, и неважно, что ты сам понятия не имеешь… Это — раз.

Он зачем-то зажмурился и после короткой паузы продолжил:

— Что бы ни случилось, что бы тебе ни привиделось, как бы ты себя ни чувствовал, твое дело маленькое — вдыхать и выдыхать, как я тебя вчера научил. Просто расслабься и дыши, твое дыхание — вопрос жизни и смерти, никогда еще у тебя не было более важного дела, чем это. Постепенно доведешь счет с шести до нескольких дюжин, но не спеши с этим, не мучай себя, пусть твое тело само решает, как для него лучше. Это у тебя получится очень легко, сам увидишь. Так что просто дыши и наблюдай — за собой, потому что кроме тебя там ничего не будет. И не предпринимай никаких действий, никаких усилий, вообще ничего, кроме дыхания и наблюдения. И последнее. Когда ты поймешь, что способен вернуться сюда, ко мне, — немедленно возвращайся. Такое знание всегда приходит вовремя. А теперь я тебя отпущу, постарайся устоять на ногах, это будет добрым знаком.

Медленно и осторожно он извлек пальцы из моей груди. Больно по-прежнему не было, только муторно, словно бы вместе с его рукой из меня ушла — не жизнь, конечно, но какая-то очень важная ее составляющая, без которой и в живых оставаться тошно, и умереть не получится, потому что…

Я так толком и не успел понять, что происходит. Меня накрыла влажная, слякотная тьма, но она не была ни сном, ни смертью, во всяком случае, я и во тьме помнил, что меня просили не падать — я и не упал, только потерял способность видеть, слышать и думать, но этого мне вроде бы никто не запрещал.

— Ты не будешь возражать, если я все-таки сяду? — Собственный голос привел меня в чувство. Звучал он на редкость спокойно и холодно, можно подумать, я просто давал понять хозяину дома, что он недостаточно гостеприимен.

— Конечно садись, — бодро ответствовал Чиффа. — Я, собственно, только хотел уберечь тебя от падения на пол. Синяки и шишки — ладно, а вот твоему самолюбию пришлось бы совсем худо.

Я пожал плечами — нашел время говорить о пустяках! И уселся на ковер. Все-таки мутило меня знатно — до сих пор. Сердце ныло от давешнего пожатия. Думаю, на нем остались самые настоящие синяки. Я был слишком слаб и ошеломлен, чтобы разгневаться, но всерьез собирался посвятить этому занятию всю оставшуюся жизнь. Вот сразу, как только переведу дух.

— Имей в виду, пожалуйста, — мягко сказал Чиффа, — этот фокус, что я с тобой проделал, он был совершенно необходим. Мне требовалось все твое внимание, без остатка. А ты пока устроен таким образом, что слушаешь по большей части себя самого, а чужие слова пропускаешь — ладно бы мимо ушей, мимо сознания. Я имею в виду, ты слышишь не то, что тебе говорят, а только то, что готов услышать, — как, впрочем, почти все люди. Я знаю только один способ это исправить: когда держишь человека за сердце, забрав себе положенную ему боль, он весь твой. Никого, кроме тебя, не видит и не слышит, ни единого слова не забудет — ни-ко-гда.

Он отчеканил свое «ни-ко-гда» по слогам, словно бы такое произношение было способно придать обычному, в сущности, слову привкус настоящей вечности. Как ни странно, у него это получилось.

Помолчав немного, он добавил:

— Я сделал это второй раз в жизни. И, надеюсь, в последний. Слишком дорогой ценой дается. Но другого выхода не было.

Только тут до меня наконец дошло, что, собственно, случилось.

— Тебе было больно вместо меня? Как будто это тебя живьем за сердце схватили?

— Ну а как ты думаешь? — Он пожал плечами.

— Зачем тогда? Не понимаю.

— Вот и я думаю сейчас: на кой ты мне, собственно, сдался? Но выходит, сдался, тут уж никуда не денешься, и вообще, сделанного не воротишь, так что говорить тут не о чем. Ты как, оклемался уже? Давай покончим с этим делом. Наговориться потом успеем. Я имею в виду, когда вернешься. И не смотри на меня так. Ты вернешься. Не ты первый, не ты последний, а на моей памяти пока не было такого, чтобы кто-то вдруг взял и не вернулся из Хумгата.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Пошли.

— А идти как раз никуда не надо. Я про долгую дорогу болтал только для того, чтобы ты расслабился. Обычное дело, человек всегда расслабляется и теряет бдительность, выяснив, что запланированная неприятность случится не прямо сейчас, а немного попозже".

Макс Фрай, "Ворона на Мосту"
april

"И княгиня гонит печали, что толпятся под дверью, хватит с нас обломов, мы и так уже хватили лишка"

-Неужели этот осенний день закончился... не верится - мне кажется, что он тянулся полгода.
-Ты ведь ещё была жива?..
-Нет, я уже умирала - запоминаешь ведь именно дни накануне своей смерти
(из диалога)


Первый раз я умерла 17 октября 96-го года (17-го октября я умирала дважды, и вообще - в октябре умирала несколько раз). И мой последний день я никогда не забуду: мама пришла в школу мыть окна и заклеивать их на зиму... с мамой Лучшего Друга. Они мылили хозяйственным мылом рваные простыни, а мы носились по школе вместо того, чтобы делать уроки, разумеется...
После - мы даже вяло помогали, а после - шли домой по солнечным и гулким улицам с осенней прозрачностью. И возле сквера Кирова, на ветках чахлой яблоньки, я увидела синицу: - Это был день, когда прилетели синицы, - отчётливо подумала я.
А утром, семнадцатого числа, в одиннадцать утра, меня не стало. И началась новая жизнь, которая будет со мной до смерти последней.

И про каждую можно было написать... но я потеряла часы, и с ними - полосу неудач в моей жизни. И время начало разматываться назад со скоростью плёнки в видеомагнитофоне. На днях меня швырнуло в весну 2003 года, и я стою на остановке и смотрю в золотистые глаза славного мальчика (из-под рыжей чёлки!).
После - меня отбросило в весну 2011 года, где у меня был недоговоренный разговор с одной талантливой девочкой... Сегодня я попала в самый грустный день осени (не трагичный, но именно грустный), и оказалась в пабе, где осенью напивалась до неприличного состояния, и было темно, больно и холодно, темно, больно и холодно... А сегодня - светло и... совсем не больно. Удивительно. Особенно учитывая, что ещё пару дней назад ты укладывался на пол, ничком, свернувшись так, как Анна из повести "Здравствуйте, мистер Бог, это я, Анна", вспоминая только "Так прошла вечность (в каком-то смысле она продолжается, и я все еще корчусь на теплых деревянных досках, окрашенных в медово-желтый цвет, но мне, хвала Магистрам, удается игнорировать этот факт), а потом я встал и отправился к умывальнику, приоткрыв по дороге платяной шкаф, дабы убедиться, что он не пустует. Помыться, переодеться в чистое, взглянуть на
Мир, в который меня занесло, и как следует перекусить - вот что мне требовалось. Как любому новорожденному, к слову сказать".

И Благовещение было счастливым, что совершенно невероятно, и я летела весь день, окрылённая, встречая только хороших людей.
- Так не бывает! - ей Марфа сказала. - Бывает! - ей кошка сказала и гордо малиновый бант завязала, - пробормотала я, ошалев от наплыва людей и событий.

Ах, если бы вы были здесь в апреле 14-го года - вы бы тоже задохнулись (либо от пыли и гари, либо от восторга) - дни стоят майские, тёплые, невероятные... и все кругом посходили с ума, и я сегодня валялась в коридоре с мелкими, ибо мы пытались защекотать друг друга до смерти:
"но это неважно, если кто-то завладел твои сердцем, и мне до сих пор кажется, что это... ВСЕ" - все персонажи сегодняшнего фильма, ибо это было лучшее, что я смотрела последние полгода.