June 9th, 2014

say in jest

Про счастье

Читала весь этот год сообщество ру_психолог, где важны не только истории, но, главное, комментарии.
Зацепила история одной женщины, у которой как-то всё похоже (не биографически, т.к. совсем другое, но изнутри), но только с той поправкой на обстоятельства, когда в церковь идут уже не за утешением, а за продуктами с поминального стола.
И был один комментарий, который... уже долгое время объясняет для меня всё вокруг, а главное - притупляет приступы трудно контролируемой ярости, когда кто-нибудь (а таких, ясное дело, много - стоит выйти из укрытия и молчания) начинает любимую песню: - Ты сама такая несчастная, у тебя всегда всё плохо, ты не умеешь быть счастливой, и ты всегда ждёшь плохого.

И даже научаешься эту кровь, стучащую в висках, претерпевать, слушать, а не подыскивать тяжёлый предмет, чтобы свернуть говоряющему челюсть; просто мысленно желаешь ему всей совокупности причин грустить, что есть у меня. И можно даже без больного бока, - делаю скидку.

А в комментарии том было написано что-то, что выбивалось из стройного хора: всё в ваших рукаах - счастье в ваших руках.
(а ситуация-то о невозможности изменить жизнь в ближайшие... месяцы точно, м.б., годы)

-Вы должны знать, что счастье непременно будет. Но... не сейчас. Может быть через несколько лет. И к этому нужно быть готовой. Понимаете, нельзя выпрыгнуть из того состояния, в котором вы оказались, прямиком в счастье. Сначала нужно долго приходить в себя, залечивать раны.

Вспоминается лето 11-го года, когда я маялась боком, т.к. нужно было также крутить- вертеть и перетаскивать бабушку, пошла к врачу, и та говорит:
-Что, опять всё плохо? А всё результат твоей жизни в стиле матери Терезы.
-И как мне всё это изменить?
-Не прятаться за бабушку. Та свою жизнь прожила. Задвинуть её. И жить свою жизнь.
-И как вы себе это представлете? - ехидничаю.
-Никак, - погрустнела та. - Это я так... в идеале.

Потом я с этим врачом потеряла контакт (она уволилась из того места, куда я ходила на предмет "доктор, я скоро сдохну?"), а я её часто вспоминаю и думаю: - Милая моя, видели бы вы меня сейчас. Тогда это цветочки были.

Бабушка же вчера, в моё отсутствие, расшвыряла кресла, разломала диван, выбралась из него (через высокую спинку!), рухнула на пол, своротив тумбочку; а простыни-пододеяльники изорвала в ленточки. Вызвала папу, тот починил диван, я вымыла и переодела бабушку, а после мы её в диван обратно загрузили.

В итоге, ночь я провела рядом - на раскладушке, но бабушка угомонилась, и вставала я всего раз пять за ночь. Можно сказать, что выспалась и... даже думаю жить и страдать дальше - вернее, волочь себя до какого-то конца, памятуя, что счастье будет. Просто не в этом году. И лучше даже не гадать про дальше... а просто идти и идти.
say in jest

(no subject)

Чтобы закончить про "прозу": стала воспринимать с годами как повод к "порыдать" - т.к. если это сделать на ночь, а потом встать и закрепить успех утром - настроение весь день довольно ровное, спокойное.
Когда мне было 17, то я всё время плакала, читая эту историю (как плачу сейчас от дворника Алексея, от Ивана Владимировича, от матери, музыки, Италии и т. д. - как-то так непридуманно и случайно вышло, что во всех местах Марининого детства я побывала), а потом говорю: - Мама, давай я тебе вслух почитаю - ты тоже плакать будешь.
-Не буду я плакать - не в том возрасте, чтобы от "Сонечки" плакать.
В итоге, мама рыдала, я торжествовала: потому что "это - про твою бабушку".
И точно. Хоть я её и не застала, но ощущение было столь сильным, что знала - мама свою бабушку опознает из этого рассказа о биографически, и смыслово; так - моя прабабушка Лизавета Николаевна задокументирована навеки в "Повести о Сонечке" и неважно, что под другим именем и других географических широтах:

"Я отродясь помню в нашем доме Марью Васильевну - кто она была, не знаю, должно быть - все: и кто-нибудь из детей заболел - она, и сундуки перетрясать - она, и перешивать - она, и яйца красить - она. А потом исчезала. Худая - почти скелет, но чудные, чудные глаза, такие страдальческие, живое страдание: темно-карие (черных - нет, черные только у восточных - или у очень глупых: бусы) - во все лицо, которого не было. И хотя старая, но не старуха - ни одного седого волоса, черные до синевы, прямым пробором. Ну - монашка и еще лучше - старая Богородица над сыном. Да так оно и было: у нее - я тогда еще была очень маленькая - был сын Саша, реального училища, он жил у нас в пристройке, возле кухни. Потом мы с матерью уехали за границу, а он заболел туберкулезом, и мой отец отправил его в Сухум. ? - Ах, Мусенька, как он меня ждал, как меня ждал! С каждым пароходом ждал - а уж умирал совсем. Затрубит пароход: - Вот это мама ко мне едет!? (Сиделка потом рассказывала.) А я взаправду ехала - ваш
папаша мне денег дал, и дворник на вокзале билет купил и в поезд посадил, - я ведь в первый раз так далеко ехала. Еду, значит, а он, значит, ждет. И как раз, как нам пристать, пароход затрубил. А он - привстал на постели, руки вытянул: - Приехала мама! - и мертвый упал...
...Это я вам, чтобы дать вам ее лицо, потому что это лицо у нее так и осталось, даже когда манную кашу варила или про генеральшиных мопсов рассказывала - всегда с таким лицом. Но теперь - про ту самую жестокую красоту - тоже рассказ, из ее молодости. - Я, Мусенька, не смотри на меня, что моща, и желтей лимону, и зубы шатаются - я, Мусенька, красавица была. И было мне тогда пятнадцать лет. Пошла я зачем-то в лавочку, за мной следом молодой человек заходит. Вышла я - он за мной. Вхожу в дом, гляжу из окна - стоит, на занавеску смотрит. Из себя - брюнет, глазищи - во-о, усы еще не растут, ну, лет шестнадцать, что ли. И, ей-Богу, на меня похож - глазами, потому что глазами моими мне все уши прожужжали, пропели, уж я-то их у себя на лице - знала. Смотрю - мои глаза, мои и есть. Ну, словом - братишка мне. (Я одна росла.) Только - рассказывать-то долго, а поглядеть - коротко, разом я занавеску
задернула. Завтрашний день - опять в лавочку, а он уже стоит, ждет. Ничего не говорит, не кланяется, а только глядит. И все дни так пошло: следом - как тень и стоит - как пень. Ну, а на пятый,что ли - у меня сердце не выдержало: и зло берет, что глядит, и зло берет, что молчит, - как выходит он вслед за мной, я - ему: - И глядеть нечего, и стоять нечего, потому что ничего не выглядишь, потому что я просватана: за богатого замуж выхожу. А он - весна была, стоит под деревцами, снял картуз, да ни-изко поклонился. И - весь воском залился. А на другой день - я еще сплю - крик, шум: у Егоровых малый зарезался. Ночью, видать, потому что весь холодный. Все бегут - и я бегу. И лежит он, Мусенька, мой недавний знакомец, гляделец, только глаз-то моих уже больше не видать: закрылись.
...Володечка, а ваша уборщица?
- Нет, М. И., времена другие, сейчас все страшно подешевело. Да я бы... почувствовал бы, если бы - действительно. Нет, выйдет замуж - и будут дети.
- И старшего назовет - Володечка.
- Это - может быть.

Марина Цветаева