July 8th, 2014

say in jest

"Клуб любителей пирогов из картофельных очистков"

Там в тексте спрятана нехитрая и утешающая мысль о том, что "если всё предопределено, то Бог - это дьявол", - сказала девушка из Равенсбрюка, где погибла Элизабет (она - любимая героиня, жизнь и пульс повести, конечно).
А если думать, что Бог - это обычный и беспомощный (порой недалёкий или слабый) человек - то как-то сразу оно всё нормально делается. По крайней мере, мне это помогает держаться.

А тут самое любимое - цитата из Сенеки, которая с годами всё больше обретает глубину, т.к. всё больше есть того, о чём я всегда буду молчать. Следовательно... моя печаль уже достаточно велика, и заполняет меня изнутри, как поднимающаяся вода в трюме - сейчас её по грудь, но через несколько лет её станет мне по горло:

"...Кажется, я просидел там тридцать лет, хотя на самом деле год. В апреле 1945-го комендант Нойенгамме отправил тех, кто еще мог работать, в Бельзен. Нас везли несколько дней в большом открытом грузовике, без еды, воды, одеял, но хоть не пешком. Лужи на дороге были красными от крови.

Вы, наверное, знаете про Бельзен и что там творилось. Мы сошли с грузовика, нам тут же выдали лопаты и велели копать огромные могилы, Когда вели через лагерь к месту, я думал, сойду с ума — кругом одни мертвецы. Живые тоже выглядели как трупы, а настоящие трупы валялись где умерли. Не знаю, зачем понадобилось их зарывать. Но с востока наступали русские, а с запада — союзники. Видно, немцы хотели скрыть следы злодеяний.

В крематории тела сжигать не успевали, поэтому сразу, как мы выкопали траншеи, нам приказали стаскивать туда трупы. Не поверите, но мы занимались этим под истошные звуки польки, это эсэсовцы заставили пленных играть. Чтоб им в аду гореть под ту же музыку! Когда траншеи переполнились, эсэсовцы полили тела бензином и подожгли. А потом велели забросать землей. Будто такое спрячешь.

Англичане пришли на следующий день. Господи, как же мы обрадовались! Я еще мог ходить, поэтому видел, как в ворота ворвались танки — под британскими флагами. Неподалеку у ограды сидел человек, я обернулся к нему, закричал: «Англичане! Мы спасены!» И лишь потом увидел, что человек мертвый. Не дожил до счастья всего несколько минут. Я сел в грязь и разрыдался так, будто он был моим лучшим другом.

Томми высыпали из танков. Они тоже плакали — все, даже офицеры. Накормили нас, раздали одеяла, развезли по больницам. А через месяц, благослови их Господь, спалили Бельзен дотла.

Я читал в газете, что на том месте теперь лагерь беженцев. Опять бараки, пусть и ради благого дела! Ужасно. По-моему, та земля должна опустеть навеки.

Не хочу больше про это писать. Надеюсь, Вы поймете, если не захочу и говорить. Цитирую Сенеку: «Малое горе красноречиво, большое — немо».

Вспомнил кое-что, что может пригодиться для книги. Это случилось на Гернси, когда я изображал лорда Тобиаса. Иногда по вечерам мы с Элизабет ходили на мыс смотреть, как истребители летят бомбить Лондон. Они летели сотнями. Смотришь и знаешь, куда они направляются и зачем. Очень страшно.

Немцы по радио объявили, что Лондон уничтожен, сметен с лица земли, остались одни руины. Мы знали, что такое немецкая пропаганда, и не очень поверили, но все же…

Однажды вечером шли по Сент-Питер-Порту мимо дома Макларена. Хороший старый дом, в нем стояли немецкие офицеры. Окно было открыто, по радио играла красивая музыка. Мы остановились послушать, считая, что это программа из Берлина. Но когда музыка кончилась, раздались удары Биг-Бена и английский голос сказал: «Говорит Би-би-си, Лондон». Биг-Бен ни с чем не спутаешь! Лондон выстоял! Мы с Элизабет обнялись и пустились танцевать вальс прямо на дороге. Об этом я совсем не мог вспоминать, пока был в Нойенгамме.

Искренне Ваш, Джон Букер"

Мэри Энн Шеффер - Энни Бэрроуз
say in jest

любимое

олег неизлечимо болен
поэтому он зол и груб
со всеми чтобы после смерти
никто о нём не сожалел
...

поверьте уходить не страшно
там не туннель а старый двор
и я беззубая в панамке
играю в классы ем пломбир
...

ваш сын надежда николавна
мне выдал денег на аборт
и хоть его вам делать поздно
но всё ж возьмите вам нужней
...
Collapse )
say in jest

(no subject)

Помимо прогулок в круглосуточный супермаркет, расположенный в доме, где я, кстати, родилась (Омулевского 5, кв. 14, - надо же, я помню) - не в смысле, что там... родилась я, разумеется, в роддоме - как большинство людей; но первые четыре года там жила), я преодолела лень и сонливость - разобрала ещё квадратных метров шкафов... убрала шляпки и вуалетки в коробки, кстати. Оставила только летние. Во сне продлжаю варить, печь, жарить, стирать, и, скажу, что во сне это делать намного интереснее - всё приобретает зыбкость, а границы времени стираются совершенно.
Лето стоит изумительное - с внезапными ливнями ("сад был омыт весь внезапными ливнями", и я почему-то собралась и... разобрала фотографии Стокгольма и Хельсинки. Спустя шесть лет.
-Кто эта печальная плюшка на фото? - спрашивала я себя; надо сказать, что жить стало лучше, жить стало веселей - сердце у меня там болит, и это заметно (сейчас я просто цвету здоровьем, и надо радоваться); а ещё тогда был... ну не первый, но какой-то там пятый, что ли, год, когда я уже не подозревала, а знала: что с каждым годом всё больше и больше тех друзей, которые уже не друзья, любимых, которые меня не любят, и вообще - всё больше и больше становится тех, кто меня уже не любят; и сколько впереди тех, кто ещё не любят, временных остановок, т.к. всё временно, всё проходяще, и, возможно, "до смерти осталось две-три незначительных связи, до смерти не будет уже ни одной настоящей любви". И дружбы.
А ведь когда-то было всё впереди. Это я теперь уже не беспокоюсь на эту тему, а там - ещё беспокоюсь. Но не слишком, т.к. лето, лето... А лето - время молчания и одиночества. И это прекрасно.

sg100686.jpg

Collapse )