July 9th, 2014

say in jest

Цитаты из "Тони Глиммердал"

Наконец-то про мою Тоню и мою Таню написали книгу. Единственное, что напутали - Тоня не рыжая и не кудрявая, а блондинка. Как и Таня. Только у Тани глаза карие, у Тони - голубые (то полуприкрытые, то растопыреные и круглые как старые пять копеек). Возможно, писательница каким-то образом нас троих смешала в одно (прибавьте зиму и девиз "скорость и самоуважение" - надо взять на вооружение - это моё:); и то, как Тоня и Таня орут песни дикими голосами, качаясь на качелях практически вниз головой.
И я до сих пор не могу забыть то, как мы подружились с Таней: всего-то навсего надо было действовать её средствами и довести её до молчаливых слёз, набив её рот сырым чесноком и луком. С тех пор она признала меня за "свою".

"Весну нельзя остановить, даже если твоя собственная жизнь идет наперекосяк.
...
Она так скучала без него, что странно, как она все-таки не умерла.
...
Ее единственный друг – одинокий старый тролль с оттаявшим человеческим сердцем.

- Гунвальд, что бы ты делал без меня?
- Я бы закопал себя в землю и сдох.
...

У Чайки-Гейра есть собственный ящик в прихожей и собственное блюдечко на кухне. Теперь ему три года, он превратился в толстую крикливую чайку с вредным и наглым характером. Папа с Тоней обожают его. Он всё время выкидывает фортели, и еще он напоминает им о маме. Потому что она слушает крики чаек дни напролет, когда работает на море, а это бывает очень часто. Если ты хочешь узнать что-то о море, ты должен быть на море, иначе нельзя. А если ты крестьянин в Глиммердале, ты должен быть в Глиммердале, иначе тоже нельзя.

Тоня часто спрашивает себя, о чем думали мама с папой, когда влюблялись. Похоже, они не думали ни о чем. Сейчас мама в Гренландии. Она изучает, как тают льды. Тоня с папой почти каждый вечер получают письма по электронной почте с рассказами обо всем, что она видела и что делала.

«Это потрясающе, — пишет мама. — Гренландия — потрясающая страна!»

Ночами Тоне очень часто снится, что она в Гренландии. Как-то раз во сне она плавала с тюленями среди льдин в одном купальнике и не мерзла. Это был очень красивый сон.

...
— А кто такая Анна Циммерман?

Можно подумать, Гунвальду дали под дых. Он таращится на Тоню в ужасе.

— Откуда?.. — сипит он. — Анна Циммерман умерла.

— Знаю. Но кто она была?

Если бы не жалость к поколоченной Тоне, Гунвальд ни за что бы не ответил.

— Много, много лет тому назад Анна Циммерман была моей девушкой.

Гунвальду, похоже, пришлось собрать все силы и волю, чтобы выговорить это.

— У тебя была невеста?

Тоня смотрит на заношенный свитер, на торчащие лохмы, на всего Гунвальда. У негобыла невеста?!

— Представь себе, была, — сердито огрызается Гунвальд.

— Так это у тебя любовные страдания, да? — осторожно спрашивает Тоня.

К любовным страданиям Тоня относится с большим уважением. У нее самой их никогда не бывало, зато у тети Эйр были, да такие, что весь старый дом стоял на ушах. Тетя неделю провалялась в кровати и отказывалась встать, пока чума не выкосит под корень всех этих мужиков, мерзавцев таких, — вот как она говорила.

И если у Гунвальда то же самое, то это даже неплохо, что он всего лишь сидит зимой по ночам в беседке.

— Какие еще любовные страдания? Что ты выдумала, шумиголова? Нет у меня любовных страданий, точка, — рычит Гунвальд.

Но видно, что ему плохо. Да и Тоне не слишком хорошо.

— Вот что, Гунвальд, — говорит Тоня, вставая со стула. — Ты иди в мастерскую, займись санями, а я нам в утешение буду рассказывать сказку о четвертом козленке Брюсе, невеличке.

— Невеличке? — раздраженно переспрашивает Гунвальд.

— Да. О нем мало кто слышал. До известной сказки он недотянул, — объясняет Тоня. — Он отстал от трех козликов Брюсе раньше, чем они дошли до реки и тролля.

— Надо же, — бурчит Гунвальд, безо всякой охоты поднимаясь на ноги.<...>

Гунвальд сказал, что это не сказка, а бред, но потом посерьезнел и спросил, отвернувшись к окну:

— Тоня, а как ты догадалась, что я тролль?

— Ты не тролль, ты былтроллем, а это большая разница, — поправила его Тоня.

Но когда Тоня вечером легла спать, в беседке Гунвальда одиноко горел свет. И звуки скрипки наполняли долину. Красивая и печальная музыка сделала с Тоней что-то необычное. Тоня сложила руки и очень серьезно сказала:

— Господи, прошу тебя, позаботься обо всех, кого мучают любовные страдания, особенно о Гунвальде, а то что же он играет в беседке на скрипке зимой по ночам. Аминь. И еще, — добавила она, — эти мальчишки… Нет, ладно, ну их. Аминь."

Мария Парр
say in jest

"восходит солнце, полыхнув золотым и алым, по рассветному небу несется каравелла моего карнавала"

И рассыпая цветные огни фейерверков,
В клубах конфетти, в тугих витках серпантина,
Мчится она – паруса наполнены ветром,
Бранли и тарантеллы в ритме латино,
С той стороны огромного океана,
Из-за неразличимого края света...
(Башня Rowan)

Прихожу сегодня от бабушки, понимаю, что забыла ключи от дома и... иду такая, ненакрашенная, непричёсанная и едва-едва умытая (почищенные зубы считаются за "умытая"?) в "Карамель", чтобы купить сэндвич, оказавшийся невкусным, но зато апельсиново-банановый смузи, ибо плевать на аллергию.
Так, мелькая деревенской юбкой в цветочек и встяхивая нечёсаными волосами, я бодро шагала мимо ярких витрин к заветной стойке, над которой я озираю свои владения, сонно потягивая оранжевую взвесь из яркой соломинки. В сумочке у меня лежат булка хлеба и полуразряженный плеер. Но я великодушно пропускаю мимо ушей неодобрительные слова Филибера: -Ты совсем-то себя там не запускай...

Ибо всё это не имеет значения, - эту нехитрую мысль я вынашиваю с марта (а именно: посещение собора Св. Петра меня так то ли окрылило, то ли подкосило, - не поняла ещё).
А, может, я достигла той степени духовной свободы, когда одинаково комфортно себя чувствуешь и в ногтях-ресницах, и без них, и счастливой и несчастливой. Главное, быть одинокой. Тогда всё нормально. А то начнутся эти выходы в социум... Может, надо научиться делать что-то тихое и безобидное (резать по дереву? писать кулинарные книги? вышивать думочки?), продавать через интернет и... проблема решится сама собой.
Словом, простая мысль этого поста заключается в том, что счастье в одиночестве.