July 13th, 2014

say in jest

(no subject)

Когда я качаюсь на качелях позади дома с красно-кирпичной стеной (брусничного цвета), в дворике, окружённом по периметру шиповником, надо мной летят самолёты, а на обратном пути я гадаю по ромашкам (это моё любимое гадание: судя по нему - меня все и всегда любят), то думаю, что лето оно происходит всегда и неизбежно - несмотря ни на что. И это прекрасно:



VqGNrbdAlF4.jpg
Collapse )
say in jest

(no subject)

Бабушка: - Что так поздно пришла?
-А ты вообще меня узнаёшь?
-А что, нет, что ли?..
-Хорошо... как меня зовут?
Бабушка угрюмо молчит, а потом говорит: - Юля?
я: - Не угадала!

Когда я решила сделать паузу в моих отношениях со всем социумом, неожиданно нарисовался бабушкин сын.
С порога объявила ему: - Если что - вашу жену звать Дуся.
Бабушка: - Как там Катя?
Он: - Какая Катя?
-Жена твоя. Работает?
Дядя (в сторону): -Видишь, не Дуся она...
Вслух: - Как работает? Она на пенсии давно.
-У неё должна быть большая пенсия - она ведь многодетная мать.
- Да?!
-Ты картошку мне привёз?
-Какую? Она ещё цветёт!
-А помидоры?
-Тоже только в августе будут.

Бабушка исподлобья молчит.
Я: - Поговори с сыном-то! Ждала ведь.
Бабушка: - Чё с ним говорить? Картошки-то нет.
я: - Правильно, не о чем больше говорить с ним.

И всё это мило, но подъём в шесть тридцать в воскресенье утомляет порой...
say in jest

Культ Белья, единственный, которому я рьяно поклоняюсь

Т.к. бельё мне последние полтора месяца приходилось менять три раза в сутки стабильно, - я сочла это единственной религией, которой придерживась. Так, как итальянцы.

AiV8Vu4eibk.jpg

Collapse )
say in jest

(no subject)

"...Я рыдал до икоты. Я плакал о том, что у Лены нет папы, и что баба-тетя умерла, и что мой лучший друг уехал, не сказав даже «прощай».

— Я никогда больше не вылезу из кровати!

Ничего страшного, он будет носить мне еду прямо в постель, пообещал папа, а я могу спокойно лежать здесь до конфирмации. Я зарыдал еще пуще. Получалась какая-то кошмарная жизнь.
— Я больше никогда, никогда не буду радоваться? — спросил я.
— Конечно, будешь, Трилле-бом, — сказал папа и взял меня на руки, как будто бы я малыш.
Так я и заснул в тот вечер у него на руках, надеясь никогда, никогда больше не проснуться.


Я все-таки вылез из кровати на другой день.
— Чего я буду лежать? — сказал я деду, и он от всего сердца поддержал меня.
— Да, дружище, это тебе не поможет.

Но я перестал радоваться, хотя через пару дней, может, это уже не было заметно. Я ходил, бродил, я старался улыбаться всем, кто был со мной ласков (а ласково держались со мной все), но в душе я оставался очень несчастным. Я вдруг останавливался посреди какого-то дела и не мог понять, как может все так мгновенно измениться. Совсем недавно Щепки-Матильды была полна вафель бабы-тети и криков Лены, и внезапно все самое в жизни дорогое отнялось у меня. Мне не с кем стало ходить в школу, не с кем играть, кроме Крёлле, не с кем сидеть в окне канатной дороги. Где-то внутри меня был большой щемящий комок грусти, и он болел все время. Больше всего — из-за Лены.
Без нее все в жизни изменилось. По деревьям не хотелось лазить. Ноги не бежали и не шли. Лена, как выяснилось, заведовала и едой тоже, потому что вдруг все потеряло всякий вкус. Даже бутерброд с паштетом, даже мороженое — все казалось безвкусным. Я стал подумывать совсем бросить есть. Пожаловался деду, но он посоветовал, наоборот, воспользоваться моментом и начать кушать вареную капусту и рыбий жир, раз уж мне все равно.
— Не проворонь свой шанс, парень!"

Мария Парр "Вафельное сердце"
say in jest

Вафельное сердце

"Мы поднялись к окну канатной дороги. Я заметил, что шторы в Лениной комнате наглухо задернуты. Чего ж такого мне нельзя видеть? Я получил от нее в подарок совершенно обычные гетры, так что дело не в этом. Последний раз я был у них почти две недели назад.
— Небеса, они над звездами? — спросила Лена раньше, чем я успел задать ей свой вопрос.
Я посмотрел на небо, кивнул и сказал, что думаю, да. И теперь где-то там гуляет баба-тетя вместе с ангелами и Иисусом. Она наверняка подарила всем вязаные свитера на Рождество.
— Так что они теперь почесываются, особенно между крыльями, — сказал я. — Ну, ангелы.
Но Лена не готова была сочувствовать им.
— Зато едят вафли, — сказала она как отрезала.

Потом я вспомнил, что забыл Лене кое-что рассказать.
— Я получил наследство. Мне разрешили взять из дома бабы-тети одну вещь, которая будет только моя.
— Ты мог выбрать любую вещь? — уточнила Лена.
Я кивнул.
— И что ты выбрал? Диван?
— Я выбрал Иисуса. Он висит у меня над кроватью. И я могу не бояться.

Лена долго молчала. Я думал, она будет издеваться, что я не выбрал диван или что-нибудь такое, большое и настоящее, — но нет. Лена только уткнулась носом в стекло, и лицо у нее делало странные гримасы".