February 22nd, 2015

out of the sun

(no subject)

Люблю я поездки в утренний аэропорт. Даже, если за бортом минус двадцать семь. Главное, что без ветра... т.к. неделю я чуть ли не к домам прижималась, бегая на работу: дома по Карла Либкнехта, Дзержинского и Тимирязева опушились снегом так, словно тут проходят масштабные съёмки фильма о дореволюционной России. И снег забивается между брёвен, между стрех неровными полосками, дома становятся как будто аккуратнее - т.к. все разъятые раны и ранки присыпало белой крупной солью.

Сегодня ветер ослаб, но холод вонзается в лоб ледяным копьём сразу, как выходишь. Память тоже вонзается, но не сильно. Т.к. двадцать пять лет назад я в тех краях жила, и до сих пор слегка будто завидую тем, кто за несколько остановок от меня, т.к. им показывают серебристое брюхо самолёта так низко над землей, что впору начать считать иллюминаторы, совать пальцы в турбины и лопасти, вообще - стоит протянуть руки, как ощутишь тяжесть огромной серебристой модели. А гул с детства привычный и нестрашный - почти как к бою часов или шуму поездов-трамваев привыкаешь - главное, что потом просто перестаёшь слышать - как духи на себе, а окружающие удивлённо принюхиваются-прислушиваются. Ещё им не нравится, что от самолётов мелко дрожат стёкла в деревянных рамах, но такой приятный дребезжащий звук и тоже - из детства.

В аэропорту мне нравится наличие Кастро, Хараттса, Сабвэя... и никакой России, т.е. никакой жизни; потому что от неё периодически хочется отдохнуть как от разъятых ран, брёвен, дров и холодов. Европа вообще один сплошной отдых от жизни: то ли гигантский торговый центр, то ли медицинский... чистый аэропорт, безлюдный зал ожидания, заполненный строгой классической музыкой. И это невзирая на толпы агрессивных нищих, как в Италии... наверное, потому ничего и не складывается с Аргентиной - тело моё находится здесь, а мысли блуждают по берегам грязноватого Тибра, шляясь по веткам от Тибуртины до Термини, заглядывая в какие-то спокойные и солнечные районы, где скоро всё станет розовым от цветения вишен. Но при том мне не хочется знать итальянский язык или пойти на курсы печения пиццы. В том и дело, что мне и так хорошо, ибо любовь с вспомогательными костылями - это одно, а любовь беззаветная и за просто так (запросто так) - совсем другое.
out of the sun

новый коврик монтессори:)

-"A uo penn bit pont, - сказала бы Гвенивер.
-Ты нарушила какие-то тонкие связи в своих отношениях с городом, сказала бы мама.
-Вот именно сказала бы Дэйдра.
-Ты же ловишь кайф от этого - сказала бы Младшая.
-Тут уж ничего не поделаешь, - сказал бы учитель Монмунт".

Лена Элтанг "Каменные клёны"

Несшитая головоломка выглядит странно, но... не всё мне гламур фотографировать; а раскладывание кусочков пазла - моё любимое занятие выходных дней и свободного пространства (на работе, вот, с местом был бы напряг - там только вязать можно - между делом - сидя или стоя). Если предыдущий "коврик" был чернично-малиново-макарунный; то этот - просто мои черничные ночи и голубые небеса разом. Беня любит подцеплять лапой кусочки и жевать.

SG101877.JPG

Collapse )
teddy

о благородно-идиотском оправдании окружающих

И всё-таки... всё-таки я не могу не любить Лену Элтанг (несмотря ни на что) за то, что я не встречала ни у одного писателя прежде (м.б. иногда - у Агаты Кристи в случае с обаятельными убийцами): за придание очарования любым злодеяниям, любым преступлениям, любым подлецам, любым ежедневным человеческим мерзостям (ну я редко хорошее вижу, поэтому - ежедневным):

Когда Саша приходит к Сондерсу Брана, понимая, что сестра ворует для него вещи из дома:
-Верни веджвудский сервиз, Брана, а то хлопот не оберёшься. Это ведь она для тебя стащила?
-Не стащила, а взяла то, что ей принадлежит, - отвечает,
и Саша тогда сжимает руку в кулак в кармане плаща, т.к. ей кажется, что его белозубая улыбка от бешенства кружит ей голову как карусель с белоснежными лошадками по красному краю поля...

А потом говорит, что когда всё окупится, то "да не дуйся ты..." (и вихрь подобных воспоминаний из детства: "да не дуйся ты... ишь, побелела...") - я тогда тебе новый фарфор куплю - без единой трещинки!..

И тут опускаются руки... о чём говорить? - дикарское невежество одноклассников, одногруппников, однокурсников, коллег, знакомых, фальшивых друзей, любых человеческих особей вокруг - вечное проклятие. Но какая-то щемящая нежность появляется - и начинаешь умилённо улыбаться - как особо тупым и сопливым детям и старикам - невозможно разговаривать на одном уровне, когда перед тобой кто-то, обделённый твои умом, но наделённый - своим, цепким, примитивно-прелестным...
такие пареньки могут поставить сестру, взяв за локти и сказать: - Ты ничего не видела... мы никого не убили! Мы не виноваты, но ты никому не говори.
А растерянному парню, мечущемся среди людей:
- А ваша девушка, знаете, ушла на автобусную остановку и бросила вас.

И всё прощаешь: как не снизойти? - так Л.Элдербери извинял своего начальника: и я продолжал считать его другом, видя окровавленные клыки и губы, но упорно считая вегетарианцем, который разок ошибся дверью.

Но как прекрасны жесты:
-Ты убил одного, ты убил другого... ты убил шесть человек, включая моего брата, но брата не вернуть, обними же меня... я всё простила.

Плевать этому человеку на прощение - он его и не просил, но плевать и на этого человека (и на другого, т.к. этот не при делах), когда такие искренние и милые фразы срываются с губ влюблённых дурочек - ведь так действительно происходит в жизни. Раз в пять минут примерно.

В этом месте хочется плакать и рыдать - сила слова, такая, блин, сила слова. Хотя опять же - совершенно ничего нового в пирамидке: заявлены ангельские верхние ноты, в базе ощутимо чувствуется вина, разъедающий стыд за другого, который страшнее, ибо двойной или тройной - за того, кто его не испытывает, за себя, за окружающих, за сложившиеся обстоятельства; а в шлейфе - поруганная честь, оскорблённая невинность, надорванное сердце, латунный позвоночник и пересыхающее горло одновременно.

Но... так по-новому, ибо со времён Шекспира никто вслух не озвучивал Джульеттино прелестное:
-Низость, что я осмелилась его бранить!
- А что ж тебе хвалить убийцу брата?
-— Супруга ль осуждать мне? Бедный муж,
Где доброе тебе услышать слово,
Когда его не скажет и жена
На третьем часе брака?

Но тут ещё что-то, что невозможно выразить словами... м.б. стыд за самое себя? - раз ты не можешь порой достать руку из кармана плаща и вдарить по этой карусельке смеющихся губ...
-"И я рассказал Табите историю о гласгавлен, она, похоже, ничего не поняла и засмеялась.
Ну и я засмеялся"
.

...нет, периодически так и поступаешь, но чаще понимаешь, что стоящие напротив так убоги, что... преступлением было бы испытывать к ним что-то, кроме жалости и отвращения, которое часто вызывает болезненное влечение: как труп голубя, размазанный по асфальту - видимо, надежда понять, как оно там всё у них устроено внутри? - никогда не пойму, наверное.