March 2nd, 2015

say in jest

Италия, такая Италия... неизменная в блеске и нищете

Высокие дома загораживали солнце. Неба тоже было не видно — его закрывали бесконечные веревки с бельем. Ступеньки домов кишели детьми — самые маленькие бегали с голой попой, — которые играли, визжали, ссорились среди мусорных куч.
Женщины тоже громко ссорились, визгливо выкрикивая проклятия.
— Смотри! — хихикнула Розальба.
По переулку сновали толпы людей, но прямо посередине неподвижно стояла женщина, опустив руки и глядя перед собой. Это была высокая красивая старуха с прямой спиной, одетая в цветастое деревенское платье. Она держала на голове корзину с овощами. «Она держит эту корзину с таким гордым видом, будто она королева и на голове у нее корона, усыпанная бриллиантами», — подумала Элиза. А та широко расставила босые ноги и желтая струя, текущая из-под трех ее разноцветных юбок надетых одна на другую, с журчанием сливалась со сточными водами в канавке посреди мостовой.
— В деревне все женщины так делают. Они не носят трусов, — объяснила Элиза, которая уже видела такое раньше.
— И что, прямо у всех на виду? Она не стесняется?
Элиза не успела ответить, потому что кто-то положил ей руку на плечо:
— Маффеи!
— Аделаиде! Так ты не болеешь корью?
У Аделаиде на руках сидел ребенок, на плече висела огромная сумка. На ней было клетчатое платье из коробок для бедных, не по размеру и рваное, ноги — босые, несмотря на холодный февральский ветер. Элиза с трудом ее узнала, да и то только по короткой стрижке.
— Что вы здесь делаете? — удивилась Аделаиде.
— Мы пришли рассказать тебе, что проходят в школе. Мы думали, у тебя корь, — сказала Элиза.
— Нет. Я в прошлом году болела.
— Тогда почему же ты не пришла в школу? — спросила Розальба.
— Потому что мама нашла работу на пять дней у одной синьоры, помогает ей с переездом, а я должна присматривать за детьми. Это мой самый младший брат.
— Какой милый малыш! — сказала Розальба, чувствуя себя последней лгуньей. Братик Аделаиде был тощий, грязный, со спутанными волосами и длинным бледным лицом, как у взрослого.
— Как его зовут? — спросила Элиза.
— Козимино, — сказала Аделаиде, перекладывая малыша на плечо. — Ну и тяжелый же! И есть еще четверо.

* * *
...когда они вышли из кондитерской, уже стемнело Розальбе показалось, что сестры Гудзон какие-то бледные. Но она решила, что это из-за освещения. Вскоре Лучана начала пошатываться, как пьяная.
— Эй, смотри под ноги! — прикрикнула на нее Аделаиде.
— Мне плохо, — объявила младшая сестра, остановившись у фонаря. — Мне очень плохо. Я умираю.
— Давай мы отведем тебя в больницу, — встревожилась Розальба. А что, если кто-то подсыпал яд в пирожные синьора Манны?
— Какая еще больница! — успокоила ее Аделаиде. — Она всегда так говорит, когда у нее болит живот. Лучана, если ты мне заблюешь ноги, я тебе башку оторву!
Пока Лучану рвало, Аделаиде заботливо поддерживала ее за лоб. Лучана плакала и причитала:
— У меня болит живот! Мне срочно нужно в туалет!
— Давай прямо здесь, тут никого нет.
Когда трагедия закончилась, Аделаида спросила:
— Сколько стоили пирожные и все остальное?
Розальба неопределенно махнула рукой — невежливо называть цену.
— Говорю тебе, не меньше двух тысяч, — заявила Аделаиде, которая не очень-то разбиралась в роскошных кондитерских. — Ну вот, а эта дура тысячу лир проср…ла".

* * *

Когда класс в четком порядке спускался по первому пролету лестницы, грязная ложка Аделаиде нашла дырочку в старом портфеле, проскользнула в нее и упала на ступеньки с металлическим позвякиваньем, которое в гробовой тишине прозвучало звонко, как серебряный колокольчик. Учительница, которая шагала сбоку от строя, резко остановилась. Аделаиде тоже остановилась, чтобы поднять ложку. Если она вернется домой без ложки, мать ее побьет.
...потом учительница медленно и неумолимо дошла до головы строя и своей белой полной рукой ударила со всей силы Аделаиду по правой щеке. Шмяк! — хлопнула пощечина, будто мокрая тряпка, и голова девочки наклонилась набок. Чтобы выпрямить ее, учительница ударила и по левой щеке: шмяк!
Приска схватила Элизину руку и прижала к своей груди. Сердце билось, как обезумевшая птичка о стекло. Аделаиде поникла головой, моргнула и шмыгнула носом.
— Никаких плакс! — прошипела учительница.
На бледном лице девочки отпечатки ее пальцев выделялись, будто след от помады.
— И благодари Бога, что это не случилось с тобой внизу, во дворе, на глазах у всех, — в ярости сказала учительница, — а то бы я выгнала тебя из всех школ королевства!
— Республики, — не сдержалась Марчелла и приготовилась увернуться от пощечины, которой, она была уверена, ей теперь не избежать.
Но учительница пришла в себя и даже улыбнулась:
— Молодец, Озио! Я поставлю тебе плюс по истории. Вперед, марш!

* * *

Бьянка Питцорне
out of the sun

"жемчуг - это совершенство, порождённое страданием"

Хотелось процитировать: - "нет, чтобы всерьёз воздействовать на умы мой личный неповоротлив и скуден донельзя... я продавец рифмованной шаурмы, работник семиотического Макдональдса...", когда Вэндиваря вскричала: - Аня! У меня есть цветы и свечи, но я забыла достать гирлянды!..

Дело в том, что я впервые посетила Варин литературный вечер (все уже поняли, что я второй год странствую по свету; сегодня вот занесло меня в ателье, где я сидела на стуле и слушала рассказы очаровательных интеллигентных женщин, которые зашивали мне юбку и рассказывали о поездке в Индию), и очень хотела похлопать Варю по плечу и сказать, что гирлянды не входят в "обязательный список атрибутов" - как говорят на моей работе - но там все страшные формалисты. И доведись мне где-нибудь... когда-нибудь... что-нибудь... в своей жизни (только Бог располагает, как мы помним) ещё проводить, то я обойдусь без них.

Мне очень понравилась идея сцены в виде мягкого кресла в углу, рядом с букетом чуть подбитых морозом роз и свечей... в таком кресле действительно хочется читать.

Но самое главное, что я нервничала и волновалась как в юности - даже торопилась и частила, чего уже так давно со мной не происходило - такое приятное чувство: как будто сердце бьётся; а ещё наконец-то поняла, как это со стороны... и почему Т.В. и другие всегда говорят то, что я не хочу и не желаю слушать, мысленно затыкая уши:
-Тебе надо готовиться к тому, что ты всегда и везде и всюду будешь одна. Потому что таких, как ты всё равно нигде больше нет.

Нет, я знаю всё, знаю, но... глядя на то, как люди преображаются рядом с Варей, захваченные её настроениями, как будто какой-то отсвет Вэндивариного света ложится на лица - и он уже... немного не они. Хотя все мы совершенно обычные люди, земные; в которых в большей или меньшей степени, но всегда присутствует то, чего нет в Вэндиваре:
- того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar . (Не могу...

(думаю, нет нужды подписывать автора)

...а Вэндиваря - ангел. Потому что в ней этого нет. Просто забыли положить, отмерить...
Мне тоже то ли прибавили, то ли отбавили чего-то, чего я и сама не знаю; но... как-то вчера впервые почувствовала, чего многие так отшатываются: Вэндиваря говорила о прошлом, и оно вставало за ней тенями, вырастая до ужасающих размеров. Каждая тень - огромная эпоха... от "Властелина колец", от Пигмалиона, от детства до школы; от института, Веры ли Полозковой, юности, друзьях...

Как ласковое слово от постороннего человека может невольно ранить и прорвать такую плотину непроливаемых годами слёз - те же воспоминания. Ибо сильные люди не вспоминают, идут вперёд и не оглядываются. Слабые - вспоминают и тонут. А такие как Вэндиваря - идут сквозь время, глядя только вперёд, но непрерывно вспоминая. Слово находясь во всех временах одновременно. Не в трёх русских, но по крайней мере в дюжине времён английского языка. И есть в этом что-то нечеловеческое, пугающее... темноволосая девочка в жемчужно-белом платье сидит в кресле, положив на колени блокнот, а достаёт словами как пинцетом какие-то вещи, которые всегда держишь за скобками сознания, чтобы оно не раскрошилось, а оставалось целым и работоспособным (для чего? - возможно, для того, чтобы проводить по восемь уроков в день + утренники, а домой приходить поспать). Или же обещает, что всё будет хорошо, а ты знаешь, что не будет, но веришь, потому что только таким, как Вэндиваря можно верить. И страшновато видеть целую комнату взрослых дееспособных людей, которые черпают источник силы в столь хрупком существе, как Мэлани Уилкс, которая "так благородна, что никогда не поверит в отсутствие благородства у тех, кого любит".

А может, и не нужно в него верить? - потому что когда ты рядом - ты именно такой, каким хочет видеть тебя Вэндиваря. И это прекрасно - потому что да. Когда с Вэндиварей - именно такой.

Словом, то, что никак не могут простить моей любимой Марине Ивановне: о том, что она всех "тянула до себя", а они не дотягивали и разочаровывали; а я сейчас, перечитывая письма к Гронскому (с пятого года не брала в руки), понимаю, что не дотягивала, а просто делала их такими - как она сама. И этот процесс как ядерный синтез - ибо у талантливых людей сила так велика, что внутри не помещается - выплёскивается на окружающих: делая их хоть на время, но такими, как их задумал Бог.

Хотя, ясное дело, что надо оставить всех в покое, идти своей дорогой, но... до, видимо, ровно до тех, с кем опять забудешься и, не сдержавшись, пойдёшь по воде, потопив тех, кто камнем пошёл на дно; через огонь, запамятовав, что очередная балерина была бумажной; пойдёшь по облакам, роняя в бездну спутников пачками...
Но дело в том, что в далёком первом году человек, обладающий именно такой же страшной силой, увидел меня так, как не видел никто, а потом были вода, огонь и воздух. А значит, всё не зря - и возможно. Пусть и раз в жизни: когда кто-нибудь из сотен людей, бывших и будущих, сможет это выдержать и пройти.