May 6th, 2015

say in jest

(no subject)

Восьмого мая они просыпаются
среди ночи.
Старший из них говорит:
«Черемуха зацветает»
Средний из них говорит:
«Чепуху ты мелешь».
Младший шепчет: «Мама моя святая,
Защити нас всех, пока ты еще
умеешь,
Неприкаянных одиночек».

Она говорит: «Всё хорошо, сыночек».

Аля Кудряшева



Решила зафиксировать в своём дневнике (идёт две тысячи пятнадцатый год, надо это как-то осознавать, наверное...), что мы, кажется, заговорили с Филибером и обменялись парой сообщений. Это я к тому, что мы отнюдь не ангелы, иногда ссоримся и молчим... но только в последний год ощутила, что больше не болтаем по два часа по телефону. Если бы мне десять лет назад кто-то сказал, что когда-нибудь у меня будет жизнь без этих разговоров, без любимой работы, без особой любви (без трагической, впрочем, тоже - и за это отнюдь не спасибо, к сожалению) глубокой привязанности, без пикников и литературы, подруг, писательства или там ещё каких-то творческих приблуд - я бы не поверила. Или подумала бы, наивная, что в жизни тогда будет что-то другое. Ну, короче, что-нибудь в ней будет. Кроме педагогического долга перед Родиной, ясное дело.
Но... как я всегда любила говорить: пережить можно всё, что-угодно (т.е. у каждого свой запас душевной прочности; а мой, думаю, рассчитан на концлагерь времён Второй Мировой - нормальный такой расчёт на человеческую единицу века двадцатого).

Про физическую прочность я, к сожалению, столь утешительного ничего сказать не могу, но, опять же, кто тут может за себя поручиться?
Филибер, памятуя, что в уме неумная аня вынашивает планы о прыжках с парашютом и без, строго советует брать с собой лекарство (в самолёт? в парашют? в экспедицию? - не знаю, не уточнила).
-Если бы от моей болезни было лекарство - я бы не только его брала всегда с собой, я бы "скорую" ни разу в жизни не вызвала, - фыркнула в ответ.

Правда, не стала говорить, что все эти около спортивные причуды угнетают меня не экстримом, а тем, что там всегда вставать нужно этак на рассвете... а потом куда-то ехать, что-то делать... а я могу только уроки вести. Про остальное мне жутко подумать - т.е. помывка посуды и передвигание ногами в разных, но очень определённых направлениях - это апогей моей внерабочей деятельности. Апофеоз.
Поэтому, наверное, я права... и нужно мне что-то посильней скейтборда, чтобы взбодрить своё старое вялое сердце. Перефразирую песенку "Ундервуда" про "ангелы нас будут любить, аэропланы - уже никогда"; ангелов уже предостаточно было - пора бы взяться за аэропланы, что ли?

Родители моих учеников потихоньку готовятся к тому, что я уйду (или перейду на режим рабочих выходных - если доживу), говорят хорошее, расстраиваются... я киваю, как умудрённый жизнью человек, у которого мемориальные доски в сердце такой длинны и ширины, что вполне уже можно разбить скверик и обелиск, похоронив население небольшого городка. И всё это бесконечные титры - имена людей, по которым я всегда буду скучать какой-то частью сознания, но в целом - держать себя в рамках и гранитных границах памяти, очерченных ленинскими звёздочками. Именно так.