May 21st, 2015

teddy

"о мои вещи... теперь я знаю: вы меня переживёте"

День угас, не так, как я привыкла, в это время, входя после последнего урока в пустую учительскую, где опустили жалюзи и выключили свет, но нагретую заходящим солнцем, сочащимся сквозь полоски жалюзи, подрагивающую маревом от утюга на доске, запахом остывающего компьютера, разогретого ламината. И всё это очень напоминало сцену из "Унесённых ветром", когда Скарлетт провела в этой душной, раскалённой комнате, весь день, но ей показалось, что много лет, и она даже перестала думать о том, что снаряды больше не падают с неба, как апрельский дождь, что канонада стихла, что янки на подступах к городу.

Словом, день стал длинным, но почему-то покидать учительскую я стала торопливее, чем зимой, в полной темноте, слушая грохот закрывающихся дверей центра, офисов сверху и снизу, гаснущих поочерёдно окон; и не потому что боюсь, но... нет. Наверное, боюсь - именно то слово. Боюсь, что это станет чем-то вроде вязкого нехорошего сна, а чтобы его разорвать - нужно выйти на улицу, увидеть пешеходов и убедиться, что мир ещё не опустел.

Потом выходишь, и жизнь начинает медленно и тупо возвращаться куда-то в висок, но неохотно и как-то фрагментарно. Потому что думаешь: а была ли другая когда-то?.. Потому что она уже ровно в той плоскости и дали, что Швейцария и коровы с колокольчиками - было? не было? - я плохо помню. И только фотографии под плёнкой подтверждают зыбкую плёнку и ряску памяти. И вообще - та жизнь уже не имеет значения. Или ровно столько, сколько фото "первый класс", где я в розовой курточке и с голубым воздушным шариком. И всё понятно, что тогда и клёны зеленее, и шарик голубее, и родители, и я сама несравненно моложе. Но жизнь сама не лучше и не хуже - просто другая. Просто больше не имеет значения.

Туда же - несложившееся студенчество, какие-то работы, декаденты какие-то, непрочные дружбы, относительная молодость (хотя тоже невесёлая, но весёлой я никогда и не была). Поездки на этом фоне выступают и проявляются на поверхности сознания даже ярче. Почему-то вспомнила, как два года назад поехала летом в Питер, а там почему-то осела между сфинксами, расстелив карту на ступенях, что-то жевала, пила воду и... не заметила, как скоротала так несколько часов, давая отдохнуть стоптанным ногам, топающим с пяти утра. И ощущение вымытых в гостинице волос, тёплое солнце на плечах, плеск воды и полное осознание, что много лет одиноких путешествий - это самая лучшая таблетка от смерти и замена любой религии.

Осенний и мрачный Питер четырёхлетней давности со вспыхивающим кленовым золотом под ногами Михайловского сада, вспыхивающего крестами в синеве, детские качели, на которых я взмывала ко всему мрачному, что на крови, но неожиданно милосердно - без крови, - как сказал бы Алессандро Баррико.

А Лимат, в котором дрожжат огни, загорающихся окон на цюрихской серой набережной, уже совсем выцвел в памяти, осыпаясь куда-то в воду. И только ощущение "один дома" - парка, маргинальных личностей каких-то, близость вокзала, а из того, за что можно подержаться - ключ в сумке от пустой и тёмной квартиры, куда мне не хотелось идти, а сперва долго трястись на трамвае, в котором, возможно, частые русские эммигранты будут петь ужасающие русские романсы под гитару. Потому я, конечно, поднялась и пошла, но... возможно, покажи мне тогда кто-нибудь другую одинокую прогулку у сфинксов и возвращение домой - в Кузнечный переулок (в холодную раскольниковскую комнатку с решёткой на немытом с блокады окне я шла почему-то с твёрдым ощущением "дома", хотя ночью я боялась незнакомых голосов и стонов за стенкой - потому что хрипящий старик, двигавший ночью мебель, тот ещё саундтрек к непросыхающим стенам и дверям с крюками и медными порогами)... словом, покажи мне тогда, в серой и дождливой Швейцарии, что я ещё так долго и бодро продержусь - я бы здорово утешилась и повеселела. И что буду почти счастлива, сидя между сфинксами в своём одиноком путешествии.

В таких путешствиях трудно вспомнить, что у тебя есть родные или близкие, потому что ты в кои-то веки можешь смело озвучить то, что всегда подозреваешь - нет у тебя никого. Вообще. Стоит отъехать на несколько тысяч километров, переехать на пару улиц и... всё. То ли ты умер (наверное, ты, потому что это ведь ты переместился в пространстве, обременённый рюкзачком и старым чемоданом), то ли все умерли. И даже деревянный короб, прибитый к стене дома по Грабенматтвэг, в который падает письмо, ставшее историей за время пути, тебя, по сути ни с чем ни связывает.

Написала "ни с чем", но это неправда. Вещи... вещи меня и всех переживут. Сегодня читала детям "Питер Пэна", которого мне подарила Зоя, а Ревекка спросила:
-А почему взрослые не летают в Нэверлэнд?
-Тяжёлые. Не могут взлететь, - отвечаю.
-А пешком?
-По небу? - шутишь! - никак. Дороги туда не ведут, звездолёты туда не летают, и сама эта планета невидимая. Вот как.

И шляпу мою дети носят из той же посылки. А динозавр от Э. - тоже сегодня со мной ходил в детский сад. Словом, от всех прожитых лет остаются только вещи. И они, надо признать, мне дороже всего, ибо они со мной постоянно, каждый день и... только они проводят со мной весь день на работе. И вообще всю жизнь.

О мои вещи, вам ничего не нужно от меня, вы знаете прекрасно, что вы меня переживёте, и меня вам жаль...Я чувствую, как вы глядите на меня по-дружески, когда я возвращаюсь усталая, и сбрасываю маску, и стираю с лица улыбку, - но как только я сажусь за свой рабочий стол, ради меня вы тишину такую храните в комнате, что я в себе опять могу открыть стихи и сказки, и они тихонько превращаются в улыбку!
Порой я покидала, вещи, вас; меня к себе влекут таинственные дали; но, возвратившись, вижу: без меня печаль разлуки вас покрыла пылью и ваше затуманило лицо.
О мои вещи! Как наши встречи радостны, когда вы заблестите под моей рукою, и снова вечерами мы безмолвно беседуем, не думая о том, что я однажды к вам больше не вернусь, а вы, как прежде, будете всё ждать и ждать...

Дора Габе "Интимное" (перевод с болгарского Мориса Ваксмахера)
april

дети читают

...а я сижу рядом, наклонив ухо и слышу бойкий пересказ того, что я читала трёхлеточкам в этом году:
-Бу-бу-бу... я не умею читать! - ой... ну надо же! - воскликнул рыцарь, ничего... я тебе почитаю!
А потом... вор - ррраз! - и украл корону... и полицейские бросили его в тюрьму, а там он читал книжку про жадного крокодила...

в книге про медведя у той же Катеньки не услышала конец и попросила закончить вслух, а не "бу-бу-бу", она чуть развернулась ко мне и показала последнюю страницу:
- И он пошёл домой, в пещеру. Один. Потому что его никто не любил.

(озвучьте голосом хрипловатого грустного Чебурашки - я раз даже спросила: - У тебя горло болит, может? - нет, у меня просто голос такой, - отрезала Катерина. - Всегда.)