August 8th, 2015

angel

"Но простая лиса, перегрызая горло, не разбирает, где кровь, где тенор"

Неспешное очарование одинокого лета настигло таки и меня.
Ходили тут недавно в паб (как раз выдался день ВДВ и... день железнодорожника, который мы, собственно, и собирались отметить). Укрылись в пабе, сообразив, что вряд ли у десантников есть деньги на это... недешёвое заведение. Согласитесь.
А я всегда готова платить именно за эту ненавязчивую музыку (даже, если и громкую), за мягкость и кошачью поддатливость тёмно-красных, винных, неярких ковров; за полумрак и нереальность очертаний.
Там, кроме нас, не было ни души кажется (нет, во втором зале кто-то был); а в первых двух - только мы. И я хотела маме показать мою любимую, чуть выщербленную плитку, на полу; и зелёно-красную цветовую гамму этого паба, что близ цветных фонтанов на 8-ой Советской; проще - на Баргузине.
Помню, что была там в одном мрачном и тёплом ноябре с Ярославной, и мы были страшно разочарованы тамошней картошкой-фри, которая была какой-то уж совсем лэйс - т.е. кружевно-невесомой. Но заведомом и привычно были очарованы сидром, который тогда был исключительно хэрдфордширским, а нынче я решительно поддержала отечественного производителя и... отважилась на черносмородиновый. Вам уже сомнительно, да? - и правильно. Это такое дачное бабушкино вино, но... признаться, очень веселящее. Там в линейке есть ещё хардкор - клубника с мятой, кажется. Словом, российскому человеку показалось, что грушевый или яблочный сидр, осенённый веками и традициями - это скучно. Без божества, без вдохновения, без искорки, изюминки и задоринки. Отсюда - брожение умов и плодово-ягодных.
Папу я завлекла туда наличием ростбифа, маму- чизкейка с непременным шариком мороженого в креманке. Мне же, как поётся в небезызвестной песне, люб лишь только сидр, как можно было заключить из последних... страшно даже вымолвить, скольки (!)... лет.

Прошлое подкарауливает всюду, но если с ним смириться, ибо уже не переписать, то можно убаюкаться и вполне ему отдаться: в том смысле, что фонтаны мерцают в темноте магически сине-зелёными столпами в лучших традициях "Гарри Поттера", что мы как-то гуляли в бесстрастном и холодном сумраке восьмого года, который выдался тяжким. А с тех пор, кажется, туда вместе вечером не ходили, хотя это всего остановка от нашего дома, но в противоположную привычной сторону.
Раз я туда пыталась водить каких-то других людей, но... есть определённый сорт людей, которые не могут увидеть цветные фонтаны - просто потому что в них не верят, что ли? - и как бы ты не бился, но фонтаны не будут сиять, фонтаны не будут течь, события не будут происходить. Есть же лёгкие люди, с которыми оно как-то само-собой - даже не по щелчку и мановению пальцев. Но вся беда в том, что окружают нас люди разные. И фонтаны хочется показать всем, но... надо смириться, что не все готовы их увидеть. Как и небо, и облака, и "услышать как смеётся в траве междометье каштана"... мне же, избалованной, кажется, что на это способны все, а потом я вспоминаю "Мэри Поппинс", где близнецы воркуют в кроватках и божатся, что никогда не забудут языка зверей и птиц, а Мэри и ворон грустно переглядываются - потому что всем детям кажется, что они не забудут, но потом они вырастают и забывают; я ничего не забыла, я по-прежнему понимаю всё (кроме сложностей человеческих взаимоотношений, кредитов, дебетов, социальных правил, правил дорожного движения, тонкостей алгебры и прочих прелестей взрослой жизни); но часто наивно жду - утешает, что уже не требую - этого от окружающих; хотя они далеко не дети.

В плеер неожиданно, благодаря аллюзиями Ани Ракитянской, попала песенка Красной Шапочки, и я в очередной раз подивилась гениальности песен моего детства, потому что горькая нота "зачем тебе небо вот такой вышины? зачем тебе море вот такой ширины?", видимо, из детства во мне растворена, но иногда она сгущается и смешивается с возмущением: "если ты такой ленивый, если ты такой пугливый - сиди дома, не гуляй! ни к чему тебе дороги, буераки-реки-раки, руки-ноги береги!" - эта едкая ирония меня немного утешает и поныне. Пока способен иронизировать над всеми этими "грустными нотами" - всё отнюдь не безнадёжно. Со мной. С теми, про кого песня, совершенно безнадёжно, но про них - не так важно. Всё-таки сохранность собственной психики, души ли, жизни ли - первостепенная задача. Или второстепенная, - как я привыкла полагать, ибо не приемлю современного мещанского подхода о том, что главное спастись, а там - хоть потоп. Потому что иногда кто-то должен подумать и о других, чтобы этого потопа не случилось.

Сама не знаю, что на меня нашло. Видимо, разбирание папок с графой "литература 12-ый класс, 2010 год"; папок осталось две, после суровой зачистки, но каждая - по килограмму весит; и вчитываясь в уверенный почерк этой двадцатичетырёхлетней женщины, до которой мне ещё расти и расти, я всё-таки пару раз не сдержалась и едко сказала: - Вот о чём она думала, когда чертила этот загадочный план со стрелочками и перемещениями красных-белых; и каким образом это всё было ввергнуто потом сразу в водный урок по символизму в целом?

Но много интересного я там подчерпнула и... прониклась невольным уважением; ибо сейчас я если какое стихотворение от начала до конца и прочту - то на не родном, но насущном английском языке, а на русском - вряд ли. А тут - порядок, как в аптеке, и всё это пахнет старой доброй учительницей с бантом на шее и лирикой во взоре. Даже несколько пожелтевших газетных по-старушечьи педантично засунуты в мультифоры. Интерьвью с Бродским, воспоминания какого-то опального геренала и что-то сугубо историческое. Но при этом - явная и безоглядная любовь ко всем, о ком написано в этих папках.
А теперь я понимаю, что стихи эти слабые, что сделано это плохо, неинтересно и... как почти взрослый человек, я почему-то избираю (никогда не любила "избранного", но сама к нему в итоге прибилась) Блока, Маяковского, Мандельштама, Гумилёва, Ахматову (Марину Ивановну я с детьми никогда в жизни "не прохожу" - во-первых, я её слишком сама люблю, во-вторых, - это всё не для детей)... рука кружит над ворохом распечаток и... останавливается. Потому что... нет, пару строф от тусовки юных футуристов, это всё понятно, но... от декадентов нужно взять что-то, но при этом мне трудно серьёзно отнестись к тому, что писали эти люди. Хотя за них всё сказала мой любимый поэт Е.А.: "мы жизнь любили невестой, а смерть любили женой". И если руководствоваться этой формулой, то становится возможным собственное существоание: когда что-то огромное, какая-то большая часть жизни, вынимается из грудной клетки, но замещения не происходит. И ты идёшь куда-то, ищешь, пытаешься найти новую опору, постепенно наращивая себе эту новую жизнь, прикипая сердцем - ровно до того момента, как и её, довольно бесцеременно, но твёрдо, достанут, извлекут и сепарируют.

Это я к тому, что Бэбилэнд, как огромная жизнь длиной в год, откатывает, обнажая голые камни, но и на этих голых камнях, в состоянии буду вырастить сперва ростки, а потом и вовсе целый сад, чтобы также спокойно передать дальше. Осенью у меня будут рабочие субботы-воскресенья, новые дети, новые родители, но я утешаю себя тем, меняется всё, ничто не прирастает, не задерживается, просто сменяется мимо, оставляя на мне временные отметины и зарубки роста и дат - как на дверном косяке.

Одна из одноклассниц материализовалась сегодня из-за спины; другая - написала на днях; прошлое постоянно накатывает волнами, подгоняя в спину; а я благодарю небо, что накатывает прошлое двадцатилетней давности, ибо прошлое недавнее ещё не настолько отболело и отстоялось, чтобы с ним как-то взаимодействовать. Но оно об этом знает и... даже не встречается знакомыми детьми на улицах, что удивительно. Только недавними - последними, четырёхлетними, застящимися, смущающимися.

У Инны Фруг была глава (вообще-то думалась как повесть!) о солнечных зайчиках, бегающих по панаме... т.к. в детстве её влекла какая-то дама, которую дети, между собой, называли Анной, которая сидела в сиреневом просеке двора, на кресле-качалке, осколком прошлой, дореволюционной жизни, и эта качалка, эта панама... что-то бередили в этом незажитом прошлом.
В своей записной книжке она выписла очень своевременно Ленгстона Хьюза:

Я прошёл через чудо,
Через мрак, через свет,
Я прошёл через ужас
К рубежам этих лет.


P.S. Начала за здравие - про паб; закончила - заупокой; но ей-богу, давно я ничего заупокойного не писала. А надо бы...

Марина Ивановна сегодня спросила: - Почему же, почему, когда ты у нас работала, ты ничего из нынешних безумств не вытворяла, а жила спокойно?
-Потому что я была счастливой, - отвечаю.

А сама подумала, что я всегда была старше Марины Ивановны, конечно, но тут, пожалуй, младше - потому что временные рамки моего детства круто очерчены ранней Земфирой, юности - поздней. А там просто чёрным по белому спето о том, что боль, мол, "тем и полезна, что заставляет двигаться дальше". Но беда в том, что человеку совершенно не необходимо постоянно двигаться... иногда, признаться, ему хочется побыть мудрым настолько, чтобы побыть счастливым, не имеющими каких-то сверхъестественных желаний.
Ну да это от лукавого... конечно, надо поболеть и подвигаться.

Про общую знакомую Вэндиваря тут осторожно предположила: - Надеюсь, что X не разобьёт ей сердце.
А я ответила в духе миссис Патмор: - Сердце должно периодически капитально разбиваться. Желательно - до самой смерти.