August 22nd, 2015

say in jest

"солнца контур старинный, золотой, огневой, апельсинный и винный..."

Ехала тут на электричке, что делаю крайне редко; но что-то тяжко было в маршрутке из-за плохой проветриваемости, из-за того, что спинка откидного сидения в течение часа с лишним давила на отёкшие ноги, что ремень стеснял движения, а ещё хуже - пачкал чёрным и блузку, и пальцы, оставляя на мне чёрные полосы; а если учесть, что с обеих сторон меня подпирали прохладно потные руки сотоварищей-пассажиров... короче, решила купить билет, заморочиться расписанием, прийти вовремя и коротать время в советском вокзале прохладного гранита и мрамора, привалившись затылком к одной из приземистых колонн эпохи застоя, ближе к перестройке. Иногда - глядеть в вырез первого этажа - цокольного, куда уже спускалась за билетом - раз; куда спускалась за бутылочкой воды - два. В буфете сидела женщина, приготовившаясь хорошенько перекусить, а в качестве нехитрого снэка она разложила аппетитные помидорки, порезанные на целлофане, изготовившись уже, посыпая их солью из аккуратной походной солонки, а тут... я. За водой. Женщина тяжело вздохнула и грузно поднялась... бывают же бессовестные и "бесстыжие серолазые девицы в теннисных тапках" - мысленно процитировала я "Картахену", забрала с прилавка воду и мелочь, поспешно удаляясь, виновато улыбаясь.
На возкале есть старая полка рассыпающегося ДСП, в которой лежат потрёпанные толстые книжки. Подумала, что надо бы сюда привозить по книжечке - всё-таки вокзал - самое востребованное для них место, ей-богу.

В расписании рядышком стояли две электрички на восток (по Трансибу, как вы понимаете, можно уехать только в двух направлениях), что меня насторожило, и я пошла к первой и не прогадала - вторая была фэйковая, воображаемая, мифическая, несуществующая.
Зато будний день и не поздний вечер сделали моё путешествие идеальным: ехала мало того, что сидя, так ещё и напротив никто не сидел. А потом соседка сошла в Ан-ске, и я могла бы, о боже, даже положить ноги на противоположное сиденье, но... это мечта-мечта. При том, что у меня в сумке лежала пара чистых носков, в том смысле, что я бы положила не голые ноги, но... воспитание не пропьёшь и не спрячешь. В итоге, я молча передвинулась к окну и стала радоваться уже тому, что окна всюду открыты, и меня обдувает ветерок. Что диванчики пронзительно синие, за окнами - ослепительная зелень, чуть тронутая ржавчиной августа... и даже поля отчего-то зелёные, хотя там, где я катаюсь на конях, пшеница выгорела - её теперь сворачивают в большие улитки на солому, периодически провозя эти "улитки" мимо, и мы с конём их вежливо останавливаемся в стороне и я говорю: - твоя зимняя еда поехала!
Воздух над полями дрожит и переливается, и если надоедает смотреть на пшеницу - можно смотреть на картошку. Но я всегда жду, когда поля сменятся красными соснами, среди которых то проедет дед на гнедой кобыле, гоня на верёвке ещё белую; то мелькнёт косынка какой-то женщины с горбовиком; то засверкают спицы велосипедиста. Такая бодрая жизнь начинается за мутной водой Китоя, который после дождя отвратительно мутный - не такой жёлтый, как Тибр в Риме, но какой-то желтоватый оттенок присутствует.
Там же начинаются рёбрышки бывших ангаров и складских помещений промозоны, которая справа и слева остановилась вечным недостроем во времена моего рождения. Т.е. промзона крошится как почерневшие зубы, осыпаясь по краям.
Затем - пустая дырка от выболевшего зуба - бывшего здания вокзала. Вокзал снесли недавно, и у меня до сих пор болит эта самая "дыра", т.к. она зияет мне из осени 13-го года, когда вокзал ещё стоял, хотя и разрушенный - с осыпающейся крошкой лестниц... далее - сгоревший клуб, от которого остались только почерневшие балки крыши поверх ионических колонн советской культуры. И только четыре аккуратных жилых дома, затерянных среди зарастающей бурьяном промзоны.И трамвайная петля, по которой всегда гремит абсолютно пустой трамвай.
По другой стороне мелькает цемпосёлок, который выглядит куда веселей, а со стороны обрыва - он ещё и живописен; после - коричнево-имбирные бараки посёлка шеститысячника (у меня рука не поднимается писать эти географические названия с большой буквы... как остановку бытовую - в своё время!). Их разделяет изогнутый поворот железнодорожной ветки, который проводит меж ними границу.
Потом идёт бодрость цистерн, бочек, заставленных путей, кранов, непонятных сооружений; десятков свежепокрашенных труб - все в красно-белую полоску. Мне по нраву бодрая часть - я люблю исподлобья смотреть на мост надо мной - по нему проезжают автомобили и трамвай; мост, связывающий промзону и город, сделан с советским пафосом - на каждом пролёте чугунной решётке герб СССР и завитушки. Вот надо мной бежит бежевый трамвай, на котором катались мы с Галей одной золотистой осенью, шутили с вагоновожатой, которая объявляла для нас остановки, ибо скучновато водить трамвай днём, когда он гремит пустой, сверкая стеклом и солнцем среди сосен.
Потом мой орлиный глаз разглядел вдалеке мою любимую башню, на которой нарисован белый голубь с золотой ветвью в клюве; а управление скрыто от меня лесополосой; в апреле же оно просвечивает сквозь ажурную решётк веток.
Повернёшь голову - автостанция, которую я теоретически ощущаю за лесом, а над лесом торчит водонапорная башня-пантеон, внутри которой нет лестниц, но есть квадратные пустые окошки, которые прорешёчивают башню изнутри лучами света. На круглом её верхе - несколько палок - приспособления для прыжков - опять же. Поскольку внутри башни нет лестниц - наверх поднимают по верёвке. Подъёмник из шины, на которую садится смельчак. Думаю, что я бы умерла на подъёме. Всё-таки полсотни метров с лишним - это полсотни метров... не знаю, до какой степени отчаянья в безответной любви мне нужно дойти, чтобы подняться на эту водонапорку...
Потом идёт долгая гущина леса, перемежающаяся трубами, заводами, ответвлениями веток, по которым снуют сотни цистерн, вокзал чаще всего скрыт ими по обе стороны. Пото долгий переезд среди бетонных и стальных сооружений; и опять упадок - на другом конце промзоны - чёрная труба, которая и денно и нощно дымит чёрным дымом, а под ней невысокая полуразвалившаяся пожарная каланча с цифрами 1986, откуда прыгают роупджамперы - как вы понимаете, у примерных моих ровесников это вместо сэлфи: "я прыгал с башни с годом своего рождения", и я очень хотела с неё тоже - т.к. хоть год и не мой, но куда там компьютерным играм и фильмам про Припять! - это такой индустриальный ад наяву, что можно билеты продавать. В итоге, не попала на те прыжки, а попала только на вышку в лесу. Прыгают там в апокалиптический ад - внизу врыты гигантские бетонные чушки, из которых тоже валит густой чёрный дым. Из-за этого объект называется "зажигалка" - прыгать в клубы чёрного дыма непонятного генеза - это очень подростково и весело. Вокруг пышет огнём рябина, а всюду валяются странные предметы, как будто брошенные в спешке.

Потом пейзаж сглаживается и делается лирическим - дачи, огороды, козы, телеги... и более или менее спокойным он идёт до окраин Иркутска, где опять начинается интересное, но я, обычно, уже устаю от "впечатлений", начинаю мысленно подгонять поезд, изнывая на долгих остановках. Отчего-то остановки там длинны особенно - возможно, это просто последние километры так тяжело даются... до очертаний двух родных башенок со шпилями я еду уже стоя, держась за окно, приближая этот несчастный поворот из-за моста, всей силой мысли. И тороплюсь спрыгнуть с высоты вагона, чтобы нырнуть в холод и черноту подземного перехода, точь-в-точь как у многих сибирских городов. И всегда странное ощущение крутой лестницы, когда ты видишь встречающих очень чётко - в лучах солнца, бьющего им в спины и полукрулые двери, ведущие на улицу. Ты же поднимаешься из-под земли - из вечного запаха немытого камня, напоминающего метро, щуришься, равнодушно смотришь на встречающих, которые не имеют к тебе ни малейшего отношения; стараешься лавировать во встречном водопаде пассажиров, которые сыпятся вниз по ступеням - тебе навстречу, чтобы сесть на электричку, с которой ты наконец-то сошла.
Часто думаю, что эти час двадцать в один конец - хорошая возможность побыть не только одному, но и без себя, получается, тоже. Ибо пейзаж за окном занимает целиком, не оставляя места на раздумья о себе, ты как будто принадлежишь ему, а он происходил без тебя, во времена чешских наёмников и раньше; во времена индустриальных свершений, великих строек, будет происходить и дальше; зыбко подрагивая в мареве зноя или белея в зимнем влажном воздухе... опять же - дорога учит терпению, ибо это потустороннее зависание у окна - неотъемлимая часть путешествий. Нет, есть пассажиры читающие, плетущие, едящие, пьющие, вяжущие, но потом и они сдаются и начинают пассивно смотреть в окно, ибо что-то завораживающее в этом точно есть... т.е. пейзаж за окном поезда - это влекующая сила, способная победить даже планшет. Или, м.б., на больших расстояниях среди полей, внезапно приходит равнодушная мысль о незначительности всей электронной суеты, иллюзорности той жизни.
Вспомнила, как муж Н. жаловался на деревню с конями: - От этих полей-степей либо жаром веет, зимой - холодом. И глазу не за что зацепиться - ни дерева в округе...
Кивнула, потому что у нас родственники живут в предустьордынских полях, где созерцание безлесых пространств приводит в сознание какого-то молчаливого транса. Опять же человеческая малозначимость наполняет рот полным молчанием.
- Поэтому дорога на запад меня духовно обогощает - часто шучу, ибо там, помимо засеянных полей, есть и леса, и какая-то жизнь... там молчание другое - заворожённое, но скорее, как если бы перед глазами мелькали кадры кинохроники.
В степях с кинохроникой туго - если бы ни редкий трактор, то я бы думала, что всю жизнь трусила по степи на монгольской лошадке под раскалённым солнцем.
Правда, тут я допустила городскую оплошку, повесив удила на чересседельник, ибо всё это для меня груда сыромятной кожи, развешенной под навесом.
Впрочем, встречаются и советская брезентовая тесьма, которой я избегаю, ибо она стирает неопытные руки в кровь; и вообще - не из этого фильма...

Словом, этим летом у меня два фильма - про Восток и про Запад. Жизнь у Транссиба бедна направлениями, но живи я на крайнем севере, то жаловалась бы на то, что ограничена только путями воздушными, а значит... двух направлений достаточно.