August 23rd, 2015

American dream

"И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это..."

Настенька тут с семьей выехала на коней, поэтому у меня есть сводки с полей. Пастух куда-то забрёл с Борисом, поэтому семья каталась на Орлике. Тот прошёл пару кругов, а потом стал выступать и проситься домой. - Поняла, как я люблю Борю, - пишет.

А ещё узнала, что Лидия меня хвалила.
-Господи, свершилось! - я уже готова воздеть руки к небу и уверовать. Ибо на танго мне не хватало покорности и послушания; в конях мне не хватает ни силы, ни характера, ни воли.
В следующем году, кстати, я собралась покорять курсы гидов-переводчиков и любительский театр. Может, хоть это взбодрит моё печОринское сердце?

В школе мне не хватало антопософии; в изи мне не хватило лёгкости; в эй-би-си мне бы не хватило академичности (уверена), в любви и дружбе мне не хватает неразборчивости, ибо я целенаправленно выбираю определённых людей, а другие у меня не вызывают никаких чувств. Какая любовь? какая дружба? - я лучше дома буду рукодельничать... Интересно, оконная форточка, которуя я делаю, сойдёт за рукоделие?

Ещё не поверите - честно готовлюсь к литературе-то. За пять лет, что я без неё живу (в том смысле, что работаю-то я другим), надо как-то вернуть былой навык наглой самоуверенности. Помню, что в 10-ом году я вычитала курс начала двадцатого века и... только в этом году поняла, что забыла дать детям хотя бы отдалённое представление о Есенине и... Анне Ахматовой. Кроме того, что я постоянно сыплю её фразами в обычной жизни: "Николай Степаныч, нам с вами надо объясниться" (когда назревает конфликт), "ходит как олень и жужжит", "этот, уходя не оглянулся", "неистощима тока синева небес и милосердье Бога" (это у меня высшая степень сарказма, боюсь)... нет, про "Реквием" я с детьми само-собой; но молодая Ахматова... боюсь, я никогда не смогу читать кому-либо её стихи: истерики, чай с малиной, павлины, перчатки, вуаль, туфли... это не стихи. Это моя жизнь. И в ней есть большие проблемы с танцами, спортом, тусовочными местами, вечерниками, компаниями и социализованностью. Говорю же - "слава тебе, безысходная боль" - я это у себя на лбу написать могу... какая уж тут лёгкость?.. какие танцы?

...Но выйдешь из дома за хлебом, а там — длинноногие дети,
и что им за дело до нас — с нашей ушедшей любовью?
И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это.

Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет,
не о том, что кто-то жив, а кто-то скудеет,
а про то, что всех заливает небесный свет,
никого особенно не жалеет.

Дмитрий Воденников
angel

и уже без ненависти (предвзятой любви?); но с отстранённостью

Второй подход к "Картахене" удался. Первый раз читала, изнывая от собственной злобы, ненависти, мелкокрапчатой шелухи эмоций, где ещё болят во рту вырванные с корнем зубы. Как если представить прошлую жизнь как полный рот зубов, а потом выпадает зуб, который был А., выпадает зуб, который был тебе B., затем - C, потом D... и подчас то даже не один человек, а с ним вместе и целое окружение, да и всегда так - это места, это общие люди, это географические точки на карте, пульсирующие не в такт и невпопад.
И этой весной я всё ещё трогала языком пустую десну, в которой не хватает пяти-шести зубов; а теперь всё остыло, успокоилось, и больше меня не тревожит.

Так получилось и с "Картахеной" - пока я всерьёз переживала за её героев - как так? - столько убийств, а убийца не был наказан? Или я, скорее, бесилась, что никто не жалел сгоревшую девушку-художницу; но... какая разница? - ну, сгинула да сгинула... мало ли? - "вода дала, вода взяла". Наказывать детей? - смешно. Наказывать сумасшедшую и славную мать, которая убила убийцу сына? - она была в своём полном праве.
Сына, ограбившего мертвеца, наказал убийца, засыпав в рыбном корыте солью...
Немного жаль злобную рыжую ведьму-библиотекаршу... куда она теперь пойдёт? - несбывшийся наследник-бастард, которого все считают "мальчишкой", включая собственного деда, ибо кому нужна девка? - все хотят наследника... Но зато она лучше всех сформулировала мысль, замешанную на крови и слезах:
-Моя бабка Стефания была лгунья и дрянь, но другой бабки у меня не было - за неё стоило убить.

Также стоило убить воспитательницу в интернате капуцинов, где всё пропиталось показным благочестием; но почему-то лукавую улыбку вызывает хозяйка гостинцы, согрешившая с постояльцем в Пасху, но выписавшая ему за это счёт побольше; нравится спокойствие, с которым она сгребла с прилавка, оставленную им сдачу...нравится безумная жена кузнеца, которая высказала здравую мысль о том, что дух мёртвого брата не должен приходить домой, ибо так Петра никогда не выйдет замуж... нравится уже и Петра, ибо я сама была в жизни такой обиженной юной дурочкой; нравится то, что она не осознала детского убийства, но честно решила восстановить часовню и собрать на это деньги, плохо понимая, зачем, но, м.б., преисполненная подспудного чувства вины, замешанного на желтках деревенского суеверия...

Но люблю-то я только Паолу. "Проигравшие теряют имя" - каждая вторая её фраза врезается в память... даже, если это деревенское "Иисус Назарейский любит хлопушки! и лампадкой надо освещать скот" - что-то в этом духе...
И как быстро он остыл к ней, узнав, что она не какая-то там демоническая женщина, а простая девушка, которая умерла, а при жизни мечтала о свадебных конфетти, возможно... это не любовь, но огромная любовь к себе и своему вымыслу, которая защищает его от всего. И даже это я способна понять, хотя ещё весной я злилась на главного героя-автора, который знает всё, но от его тяжёлого равнодушия с хрустом ломаются судьбы других людей, которые он бы мог поправить; с другой стороны... ему самому это не нужно; ему самому хорошо и неспешно... а люди? - они найдут какие-то другие способы любить дальше или ненавидеть.
Может быть, эта доля совершенно необходимого равнодушия и делает его писателем? - он ведь не видит живых людей, а продирается сквозь плотный слой своих призраков?
Но я всё-таки порой морщусь, ибо ему не хватает уважения к другим людям, и это отталкивает. С другой стороны, он уважительно относится к сумасшедшей синьоре Понте и старику Пеникелле... а другие жители деревни, м.б., и не заслуживают уважения, если подумать.

Словом, со временем я смирилась и полюбила всех в этой книге, м.б., исключая пару каких-то мутных дядек, пахнуших можжевеловой водкой; а также сына старухи, утоновшего без штанов, ибо все они внушают отвращение, с другой стороны... и тут можно пожалеть - какова мать - таков и сын. Старуха отвратительна тем, что наигралась с внучкой и невесткой, выставив их вон, не вспомнив о них, но зная о том, что они мечтают о наследстве... и Стефанию можно понять. Обезоруживающие простота и наглость под конец начинают импонировать - как тот практичный паренёк, обобравший покойника. Люди с побережья Амальфи очаровательны именно в своей простоте... за это и любимы.

И в моих висках стучат слова: - "Ты убил одного, убил другого, ты убил моего брата... но брата не вернуть, обними же меня!.." - и такой конец куда лучше, чем её попытки выглядеть достойно - когда, спустя шесть лет, она обращается к бывшему любовнику на "вы", а потом срывается в девичье "убирайся же отсюда!". Нет... первая фраза куда лучше.
Возможно, я сама не люблю писателя за вялое бездействие; но обожаю жителей деревни именно за простоту действия? Решил - пошёл и убил. Захотел - пошёл к причастию, не захотел - написал падре письмо. Может, именно это, обычно, и подкупает меня в людях - способность к какому-либо действию? А если она сдобрена простодушной верой в собственные правоту и непогрешимость, что может быть очаровательнее?

"я не стану переписывать финал, я отправлю книгу англичанам, не изменив ни одного слова. Бесстыжая сероглазая девка, бросившая меня на берегу лагуны, останется на прежнем месте, господин издатель. Уйдёт в своих теннисных тапках на босу ногу по мощёной тропе, ведующей к гавани, сядет там на автобус, поставит рюкзак на пол и наденет наушники. Или будет болтать с соседо и пить воду из его велосипедной бутылки. Или станет смотреть в окно и смеяться над тем, как ловко она избавилась от русского любовника"

"Картахена"