July 3rd, 2017

teddy

(no subject)

"Когда брата убили, Джованинна даже не зашла к нам домой, у них к тому времени все было кончено, прошло лет пять, не меньше. Теперь я сама была такой, как Джованинна. <...> Джованинна, кстати, ни на что не сгодилась – поблудила, поблудила, да и вышла замуж, сидит теперь целыми днями на деревенской площади. С ней кончено, горелое мясо, как говорил один монах про ведьму, которую еще только собирались сжечь. А вот со мной еще далеко не кончено, про меня еще ничего не известно.

Бри полагал, что мне надо учиться ресторанному делу, с такой внешностью тебя возьмут в приличное место, говорил он, в Позитано или Анакапри, а там уж ты подберешь себе парня. Но вот беда – я не люблю еду, то есть совсем не люблю".

Лена Элтанг
out of the sun

(no subject)

Интересно, почему люди, которые любят тебя всегда вызывают физическое отвращение - сродни тому, какое вызывают тушки безголовых куриц или птиц, смачно шлёпающиеся прохладными телами о стол или прилавок?..
И ты идёшь мимо этих бесконечно шмякающихся тел, стараясь не смотреть, сдерживая подступающие тошноту и отвращение, идёшь мимо с глазами полными чешуи и перьев. Стараясь не думать, что сам для кого-то был такой вот мёртвой и вонючей рыбой или курицей. Когда безответно кого-то любил.

Зато люди, которых ты любил, отзываются внутри привычным напряжением нерва даже спустя пятнадцать или двадцать лет. А любил ведь даже не взаимно, издалека, неумело и неловко, ибо первые любови всегда остро завязаны на чистой физиологии, неважно даже, если и платонически невинны. И спустя пятнадцать лет рефлекторно вызывают движение головы - как будто в затылке у тебя маячок, и ты всегда тревожно ощущаешь присутствие этого человека поблизости... и как послушная лошадь или верная старая собака - мгновенно поводишь головой вслед.

Есть также те чувства, которые полны разъедающей кислотой, отравляющие дыханье утром, внутренности, вызывающее все эти иглы под рёбра и ногти, и ты думаешь: неужели же так будет всегда? - к счастью, самым долгим пока является период в десять лет (разумеется, я понимаю, что это не предел), а потом нашлись достойные кандидаты на замену. Т.е. можно сказать, что никогда этот ад трофических язв на невидимой моей стороне и не кончался. Просто персонажи, вызывающие эти немудрёные химические реакции, сменились уже по третьему кругу.

А ещё отдельно я бы поставила в своей жизни три котла для воспоминаний: о прошлом, о бывших друзьях, о настоящих, о будущих - заранее. Но тот такой... призрачный котёл. Несчитовый.
И в каждом - бульон воспоминаний, кипящие пузыри памяти, костный мозг, бело-зелёный хирургический гной. Но плеск из этих котлов не так страшен, как то, что внутри. Или совсем не страшен? Ты просто проходишь мимо - неосторожное слово или поступок - и бульон выплёскивается тебе на руку. Красная рука мгновенно зацветает белыми пузырями ожогов, а мозг льётся по рукам расплавленным парафином, но всё это, как и в жизни, не вызывает ни страха, ни особой боли - той, которую нельзя потерпеть молча; ты просто идёшь себе дальше - по своим бытовым делам, идёшь, как через мутную реку, чувствуя пятками, как выбуравливается фонтанчиками из-под них песок, ускользает, закручивается вокруг ног и уносится с мелкими струями-водоворотами в прошлое. А там начинает тихонько болеть шея, спина, виски и плечи, т.к. в том котле, который "прошлое" бульон приобретает вкус непоправимого - что уже ничего не исправить, не вернуть, все умерли, а кругом только пустота, тьма и сиротство. Наверное, первый котёл всё-таки самый горький. И подпитывается он теми трофическими язвами на внутренних органах. Более того - состоит по большей части из тех невзаимных любовей (считай, что почти все), обид, лет, седых волос, морщин, боли и разочарования, а главное, что громадной пустоты, которую почти физически держишь в руках. И пуст котёл... и расцарапываешь на себе не глаза или лицо, в лучших фольклорных традициях, а опять принимаешься скрести по сусекам воспоминаний, ибо с годами вся любовь отходит в прошлое - только там и возможно что-то найти. Шаришь там упорно осьминожьими щупальцами нервов... иногда находишь какую-нибудь мелкую рыбью кость, глотаешь и растишь её в горле до размеров весла, чтобы было, от чего оттолкнуться.
American dream

(no subject)

"В день, когда случился пожар, мы пришли туда около полудня и застали в наших владениях чужака. На камне напротив часовни сидела девица в полосатом платье, похожем на тельняшку, ее раскрытый рюкзак стоял рядом, в руках был большой блокнот для рисования. Она весело посмотрела на нас и сказала:

– Все лучшее норовит оказаться закрытым или сломанным. Хотела сделать зарисовку фрески, видела ее в альбоме, но живьем-то другое дело! А тут висит замок, как на сельской овчарне.

Я не помню ее лица, помню только рот: сочный и темный, как будто чернику ела, и вокруг губ немного размазано. Это частное владение, важно сказал ей Бри, сюда туристам нельзя, и она засмеялась и достала из рюкзака большое яблоко. Мы съели яблоко и предложили ей ключ от часовни за небольшое вознаграждение – могли бы и так дать, но нас обуяла какая-то внезапная жадность, к тому же весь день Бри без умолку говорил о перочинном ноже, увиденном в скобяной лавке.
<...>
Девица посмотрела на нас с пониманием и достала зеленую бумажку в пять тысяч лир. Знаете, кто этот парень, сказала она, потыкав пальцем в портрет на бумажке, это Беллини, он написал оперу La straniera и учился здесь, на юге. Похоже, детки, я тоже выгляжу как чужестранка, хотя приехала домой, иначе как объяснить тот факт, что вы обращаетесь со мной как с американской туристкой. Но я вас прощаю, в детстве я сама была бессовестной.

Она подмигнула нам, взяла протянутый братом ключ, накинула рюкзак на плечо и пошла к часовне, а мы пошли за ней следом. Бри повеселел и шепнул мне на ухо, что сегодня мы разбогатеем, у него, мол, есть отличная мысль.

Покрутившись возле часовни, мы дождались, пока девица зайдет, с трудом отперев ржавый амбарный замок, и вошли за ней. Она стояла у саркофага с мощами и разинув рот смотрела на фреску, в которой не было ничего особенного. На фреске была нарисована толпа народа на берегу озера и двое апостолов, стоящих на коленях.

Часовня была заставлена деревянными козлами, ведрами и банками, в ней приятно пахло скипидаром и масляной краской, на алтаре были брошены кисти и какие-то ножички, которые Бри тут же схватил, перебрал и презрительно отбросил, сказав, что они тупые. Потом он забрался на козлы и стал важно разглядывать фреску, как будто что-то в этом понимал; мне показалось, что девица ему нравится, и я расстроилась.

Ноги у нее были длинные, это правда, а волосы, такие черные, что почти синие, были собраны в баранку, сплетенную из множества мелких косичек. Я решила, что дома сделаю себе такую же, и сделала. До сих пор так заплетаю время от времени.

– Когда вы доберетесь до Рима и увидите капеллу Гирландайо, – сказала девица, не оборачиваясь, как будто разговаривала не с нами, – вы поймете, что здешняя фреска ничуть не хуже. Ее писал простой деревенский художник, а посмотрите на этих птиц! Их алые перья отражают нимбы апостолов, и птицы выглядят словно отверстия в небесах, понимаете?

Бри сделал два шага по перекладине, на которой стоял, чтобы посмотреть на птиц, но задел банку с терпентином и с грохотом свалился вместе с ней прямо под ноги девице. Какое-то время он лежал там, надувшись, потом резко вскочил, схватил меня за руку и потащил к выходу. Терпентин разлился по полу, но там было так много стружки, что она впитала его, как будто толстый ковер. Я не сразу поняла, что делает Бри, когда, привалившись к деревянной двери, он плотно закрыл ее и два раза повернул ключ, остававшийся в замке. Пусть раскошелится еще разок, сказал брат, наклонившись ко мне, а то воображает о себе. Щеки его покрылись красными пятнами, но он улыбался.

– Эй ты, слышишь? – Брат подошел к забранному решеткой окну часовни, просунул палец в ячейку и постучал по стеклу. – Когда тебе надоест любоваться на птичек, положи под дверь еще бумажку с композитором. А лучше две. И тогда мы подумаем, не выпустить ли тебя отсюда.

Девица показалась за окном, ее нос смешно приплюснулся к грязному стеклу, белые ровные зубы блестели, она вовсе не выглядела испуганной.

– Хорошая шутка, – сказала она, – но ничего не выйдет. Сегодня рабочий день, и хозяева кистей и мастихинов скоро появятся. Никто не оставляет инструменты на ночь в часовне, куда легко залезают даже дети. Открывайте, я на вас не сержусь!

Замечание про детей заставило щеки брата вспыхнуть еще ярче, он возмущенно мотнул головой и потянул меня прочь, мы ушли с поляны, спустились к морю и встретили там дружков Бри, у которых был баскетбольный мяч с автографом Стефано Рускони. Мальчишки носились по песку, а я лепила на отмели крепость с башнями. Часам к четырем мы начисто забыли про девицу. Вернее, сначала забыли, а потом вспомнили – когда, лежа на диком пляже, услышали сирену пожарной машины, проезжавшей по нижней дороге, прямо над нами.
<...>
– Это не гостиница, – задумчиво сказал Бри, – гостиница сильно левее. Вот ее крыша торчит за кипарисами. Ты не помнишь, у этой городской были с собой сигареты?

– Были. – Я не могла отвести глаз от пляшущего над деревьями огня. – У нее была пачка «Дианы» в кармашке рюкзака.
Вторая половина дня прошла в чаду и копоти. Мы отделались от мальчишек и снова поднялись на холм. Пожарные добрались туда чуть раньше нас, вылили всю воду на тлеющие остатки часовни и уже сматывали шланги. Глава пожарных разрешил нам подойти поближе и сказал, что строение сгорело так быстро, как будто было наполнено чистым кислородом, – хлоп, и все. Полиция будет разбираться, сказал он, похлопав рукой по железной балке, торчащей из земли, но я вам и так скажу: это поджог. Мы нашли свечи в железном ящике с песком, значит, все правила здесь соблюдались. Часовня была наполовину скатана из бревен – чтобы они вспыхнули так жарко, их нужно хорошенько облить бензином.

Я подумала о терпентине и стружках, открыла было рот, но брат сжал мою руку, и я промолчала. Мы стояли на поляне, казавшейся теперь незнакомой и просторной, и смотрели на то, что осталось от часовни. Некоторые бревна сохранили свою форму, но были пушистыми и легкими, будто сложенными из черных мотыльков.

Дубовый сундук с мощами, которым так гордилась Стефания, сгорел начисто, остались только медные скрепы и прутья. Кости и обгорелые лоскуты валялись на поляне, почти неразличимые в жирном коричневом пепле. Пожарные зачем-то сгребали их в кучу, орудуя железными палками, а их командир наполнял пластиковый мешок остывающей золой. Теперь так положено, сказал он, заметив наше внимание, экспертизу будут делать, надо быть уверенным, что здесь обошлось без человеческих жертв.

– Без жертв? – переспросила я, еще крепче сжимая руку брата.

– В том смысле, что никто не сгорел. Хотя это и так ясно. Реставраторы уже найдены, вся их команда цела, сидят в таверне на берегу. А кости пусть вас не пугают, это мощи святого Андрея, которые даже огонь не берет. К тому же половина из них овечьи".

Лена Элтанг, Картахена