July 30th, 2019

out of the sun

и еще немного о романах Элены Ферранте

Какое счастье, что каникулы, и можно читать итальянские романы нон-стоп. Главная героиня - отвратительная зубрила в очках (профессор в универе ее хорошо поддел: "синьорина, вы читали в жизни что-нибудь КРОМЕ учебников?"), которая, конечно, любит Нино Сарраторе из их двора, который сперва со всеми целуется, потом спит, оставляя детей в каждом доме, а сам тоже просто какое-то очкастое скучное трепло. Всю его болтовню о политике я пропускаю и гневно фыркаю. Девочка уступила этого блестящего жениха замужней подруге Лилу, которой и так завидовала (Лилу бьет муж, но у нее есть квартира, ванная и фен!), с горя отдалась отцу этого паренька: старому и некрасивому дядьке, который пристает к малолеткам. Но все девчонки в романе сходят с ума только по его сыну Нино - тот, о чудо! - студент. Работать не умеет, но умеет читать и трепаться... у героинь под носом прекрасные мужчины, связанные с мафией, а им нравится студент... я чего-то не понимаю в романтике. Хотя... он не дерется, возможно, этим подкупает. Видимо, этак лет до восьмидесяти будут его любить. До конца жизни, полный сундук мертвеца! А мне понравился парень с автозаправки, который не выдержал и напинал этого болталу Нино ногами в темном переулке. Потом дотащил до освещенной аптеки и там бросил. О, я была влюблена в этого Антонио! Правда, он был сумасшедшим и грыз землю иногда.Там вообще много колоритных мужчин, которые, конечно, иногда чуточку перебарщивают с золотом, парфюмом и драками. Девушка-заучка, впрочем, вызвала мое уважение тем, что в общаге, когда одна девица из Рима обвинила ее в том, что она украла у нее из сумочки деньги, ей просто врезала и... разбила нос. Но это был просто луч света в её биографии. Она постоянно заводит приличных молодых людей, которые почему-то покупают ей платья, красивые очки и кольца, а еще предлагают руку и сердце. Девица с ними встречается, но любит только Нино, аминь. Девушка-зубрилка из тех поддакивающих прилипал, которых всюду любят. Они омерзительно молчаливы и хорошо воспитаны. Скромны и добры. Поэтому случай с носом меня обрадовал: в ней есть искра жизни и стержень! Еще у нее есть подруга детства, которая окончила четыре класса, разбила много носов, вышла замуж в шестнадцать лет, отхватила себе этого Нино, раз уж он такой "принц", что обязательное условие романа, что все девушки в него влюблены; развелась с мужем-колбасником и ушла к поклоннику в трущобы. Девушку зовут Лила Черулло, и она хороша, хоть и зла как оса. Ее учительница, услышав о замужестве Лилы, только ехидно сказала: - Весь ум, что был, в ж*пу ушел. - А учительница-то завидует! - подумала я. - Как и подруга-зубрила, которая по часу бьется над каждым сочинением, пытаясь сделать его похожим на стиль, в котором Лила Черулло может написать письмо или записку...
American dream

о Неаполе

"В те годы я начала осознавать, что остальной Неаполь не слишком отличается от нашего квартала: повсюду, расползаясь все шире, царила одна и та же бедность. Возвращаясь домой, я каждый раз с удивлением обнаруживала, что еще что-то пришло в упадок: город буквально крошился, будто слепленный из песочного теста, он не выдерживал смены времен года, жары, холода и особенно гроз. То наводнением затопило вокзал на пьяцца Гарибальди, то обрушилась Галерея напротив Археологического музея, то случился оползень и в большинстве районов отключили электричество. В памяти остались полные опасностей темные улицы, все более беспорядочное движение на дорогах, разбитые мостовые, огромные лужи. Канализационные трубы не справлялись с нагрузкой, и на улицы выплескивались потоки воды с нечистотами и мусором, кишащие всеми мыслимыми и немыслимыми паразитами, с холмов, застроенных хлипкими дешевыми многоэтажками, они стекали в море или уходили в почву, размывая нижнюю часть города. Люди умирали от антисанитарии, коррупции и произвола, но продолжали послушно голосовать за политиков, превративших их жизнь в кошмар. Сойдя с поезда, я ловила себя на мысли, что с опаской передвигаюсь по тем местам, где выросла, и стараюсь изъясняться исключительно на диалекте, как бы давая окружающим понять: «Я своя, не причиняйте мне зла!» 

Когда я закончила учебу и написала повесть, которая неожиданно для меня через несколько месяцев стала книгой, во мне окрепло убеждение, что породивший меня мир катится в пропасть. В Пизе и Милане мне было хорошо, временами я бывала там даже счастлива, зато каждый приезд в родной город оборачивался пыткой. Меня не покидал страх, что случится что-нибудь такое, из-за чего я навсегда застряну здесь и потеряю все, чего успела добиться. Я боялась, что больше не увижусь с Пьетро, за которого собиралась замуж, что больше никогда не попаду в чудный мир издательства и не встречусь с прекрасной Аделе — моей будущей свекровью, матерью, какой у меня никогда не было. Я и раньше всегда находила Неаполь слишком плотно населенным: от пьяцца Гарибальди до виа Форчелла, Дукеска, Лавинайо и Реттифило постоянно было не протолкнуться. В конце 1960-х улицы, как мне казалось, сделались еще многолюднее, а прохожие — еще грубее и агрессивнее. Однажды утром я решила пройтись до виа Меццоканноне, где когда-то работала продавщицей в книжном магазине. Мне хотелось взглянуть на место, где я вкалывала за гроши, а главное — посмотреть на университет, учиться в котором мне так и не довелось, и сравнить его с пизанской Высшей нормальной школой. Но то, что я увидела в университете, наполнило меня чувством, близким к ужасу. Студенты, толпившиеся во дворе и сновавшие по коридорам, были уроженцами Неаполя, его окрестностей или других южных областей, одни — хорошо одетые, шумные и самоуверенные, другие — неотесанные и забитые. Тесные аудитории, возле деканата — длиннющая скандалящая очередь. Трое или четверо парней сцепились прямо у меня на глазах, ни с того ни с сего, будто им для драки не нужен был даже повод: просто посмотрели друг на друга — и посыпались взаимные оскорбления и затрещины; ненависть, доходящая до жажды крови, изливалась из них на диалекте, который даже я понимала не до конца. Я поспешила уйти, словно почувствовала угрозу — и это в месте, которое, по моим представлениям, должно было быть совершенно безопасным, потому что там обитало только добро.

Короче говоря, ситуация ухудшалась с каждым годом. Во время затяжных ливней почву в городе так размыло, что рухнул целый дом — повалился на бок, как человек, опершийся на прогнивший подлокотник кресла. Было много погибших и раненых. Казалось, город вынашивал в своих недрах злобу, которая никак не могла вырваться наружу и разъедала его изнутри или вспучивалась на поверхности ядовитыми фурункулами, отравляя детей, взрослых, стариков, жителей соседних городов, американцев с базы НАТО, туристов всех национальностей и самих неаполитанцев. Как можно было уцелеть здесь, посреди опасностей и беспорядков — на окраине или в центре, на холмах или у подножия Везувия? Сан-Джованни-а-Тедуччо и дорога туда произвели на меня страшное впечатление. Мне стало жутко от зрелища завода, где работала Лила, да и от самой Лилы, новой Лилы, которая жила в нищете с маленьким ребенком и делила кров с Энцо, хотя и не спала с ним. Она рассказала мне тогда, что Энцо интересуется компьютерами и изучает их, а она ему помогает. В памяти сохранился ее голос, силившийся перекричать и перечеркнуть собой Сан-Джованни, колбасы, заводскую вонь, условия, в которых она жила и работала. С наигранной небрежностью, словно между делом, она упоминала государственный кибернетический центр в Милане, говорила о том, что в Советском Союзе уже используют ЭВМ для исследований в общественных науках, и уверяла, что скоро то же самое будет и в Неаполе. «В Милане — пожалуй, — думала я, — а уж в Советском Союзе и подавно, но здесь никаких центров точно не будет. Это все твои сумасшедшие выдумки, ты вечно носилась с чем-нибудь таким, а теперь еще втягиваешь в это несчастного влюбленного Энцо. Тебе надо не фантазировать, а бежать отсюда. Навсегда, подальше от этой жизни, которой мы жили с детства. Осесть в каком-нибудь приличном месте, где и вправду возможна нормальная жизнь». Я верила в это, потому и сбежала. К сожалению, десятилетия спустя мне пришлось признать, что я ошибалась: бежать было некуда".

Эллена Ферранте
say in jest

(no subject)

Помимо романов... нужно писать письма для родителей. Больше десяти лет я писала их в мае, довольно усталая и озлобленная,подсчитывая только "восемьдесят шестая характеристика... сто шестнадцатая...".Все хорошо - пара строк про ученика.Плохи дела - страница А4 на тему "по Вашему Радзивиллу (Степану, Богдану, Остапу, - нужное подчеркнуть) колония плачет... и я от него плачу, сколько крови мне выпил, Ирод поганый...". Либо: "Ваша Ардарья, Ева-Милана-Жозефина, возможно, глупее поросенка, но сидит тихо, чего еще желать? дай Вам Бог здоровья!".
В этом году я пишу только хорошее, а потом что-то вспоминаю и намекаю, что Степочка весь год сдувает контрольные у соседа и плюется жеваной бумагой в спины соседей, но не пишу об этом, а пишу: - Ах, все бы отдала, чтобы увидеть Степочкину милую улыбку и услышать его заливистый смех!
Вот, что значит, отдохнула и соскучилась.
Родители решат, что старушка совсем сдала и растеряла последнюю хватку.
Возможно, я спишу это на четыре общих наркоза за два месяца. Мой неострый ум окончательно притупился, с кем ни бывает? Зато я в кои-то веки добра, и это радует.