February 26th, 2020

say in jest

К-9 в Иркутске

Никому молодой лев не нужен? - для проживания, конечно, бы лучше зоопарк в Мск или Спб. Не в Сибири. Очень жалко львов в питомнике К-9.
И если Симба и Лада такие... обречённые взрослые особи с грустными глазами (каждый день смотрят на кучки детей и копошащихся куриц, которых почти топчет конь), не ждут, видимо, от жизни уже ничего - умудрённые, то Лео - очень молодой лев. И у него всё впереди. Хозяин купил его для модных фотосессий, а он - неожиданно! - вырос из львёнка во льва. Прикол, да?..
-А... конь не затопчет петуха, который кукарекает и куриц, которые у него под ногами?
-Затопчет - и ладно. У нас много куриц, - отмахнулась девушка-работник.
Тут я постеснялась спросить: - Может, так задумано? А затоптанных куриц получат львы? Вообще как-то неловко спрашивать, чем кормят львов, волков... с медведями практичнее. Там сейчас на клетках, забросанных ветками и снегом висят мультифорки с лаконичными табличками:
- Миша, тридцать лет. Ася - тридцать лет, Маша - двадцать пять лет. И дикие крики детей, лай и вой собак.... медведям нипочём. У них спячка.

Молодые хаски и маламуты - радуют взор, их можно трепать, гладить, обниматься с ними. Под конец я стала обниматься так интенсивно, что постоянно трясти этих собак - им это, подозреваю, приятнее, чем мои жалкие поглаживания (щенки тянут варежки! - как они бодры, наивны и не обмануты жизнью!), но это я делала уже в целях самоспасения - согреться.
Каким-то чудом я ночью замёрзла и подумала, что надену колготки с начёсиком прямо в постель. Помню, что встала, включила свет, открыла шкаф, достала нелюбимые колготки с начёсом (они красят ноги в чёрный цвет), надела и улеглась обратно. Вспомнив, что так раз ночевала в Питере, в пустом здании детского сада - в актовом зале, где ночами скрипел паркет - так, словно кто-то там ходит. Лежала, свернувшись на раскладушке, слушала вой ноябрьского ветра и скрип паркета, понимала, что одна на этой планете. Помнила, что в Иркутске у меня есть родители и друзья, но всё это далеко и почти неправда. А есть я - совсем одна в этом мире, и это правда.

Так вот. Колготки с начёсиком не спасли ситуацию. И свитер под пуховиком. В городе я привыкла ходить по теплому асфальту или снегу, а в лесу мои ноги в полувесенних сапогах превратились в два ледяных стаканчика - когда пальцев уже нет, а есть два обрубочка,
на которых ты торопливо ходишь по лесу, ходишь мимо избушки, в окошке которого лев. Просто идёшь мимо домика, окно и... бац! - там грустная львиная морда. Без решёток окно, разумеется.

Потом я отогревалась в трамвае, в книжном, домой уже пришла постепенно и правильно оттаявшая, задумчивая и... с воспоминаниями.
-Ульяна, голову подними! - сказала я, но ездовые собаки почему-то головы опустили. Поэтому Ульяны тут нет, но есть собаки, - очень мне нравится это фото.

P.S. Дети навезли собаками много корма, и сердце моё пело! Да и восемь тыщ мы там оставили. Так-то. А ещё там сегодня подкинули коробку с тремя медвежатами, которых красивые журналистки в ногтях и ресницах кормят из бутылочки на камеру.



Collapse )
evening

(no subject)

"На дачу мы заезжали в несколько приемов.
Сначала – когда сходили последние черные корки снега, а это мог быть апрель или ранний май, – ехала мама. Иногда она брала с собой меня, для помощи, но помощи от меня всегда было мало. Я была толстая, мечтательная и чрезвычайно ленивая; ни одно из этих качеств не годится для активной работы в саду. А уж тем более для того, чтобы таскать дрова из сарая или воду с озера. На это мама даже не рассчитывала. Она вообще ни на кого из нас не рассчитывала и делала все сама. Ее молчаливое трудолюбие должно было послужить нам укором, уроком и примером. Но не послужило.

Мы входили в сырые комнаты, чудесно пахнувшие лежалыми льняными скатертями, перезимовавшими одеялами, фанерой стен, старым клеем, выступившим на столах и стульях от влаги, старыми резиновыми сапогами, сосланными сюда, за город, для черных работ. Мама входила первой, светила фонариком, отстегивала шпингалеты на фанерных щитах, закрывавших окна, мы вдвоем снимали эти тяжеленные щиты, и заплесневелые комнаты освещались солнцем. Мы распахивали окна, острый уличный воздух входил в дом, нас охватывал озноб, и не хотелось ничего делать, а хотелось пить на веранде сгущенный кофе с молоком, банку которого мы привезли с собой из города.

А мы так и делали. Мама нарезала сыр и хлеб, мы садились в скрипучие плетеные кресла и, щурясь, смотрели в сад сквозь стекла простые и стекла цветные. Цветных было два: кроваво-алый ромб – за которым весь мир представлялся бледно-земляничным, вываренным, как ягоды в компоте, и ромб зеленый, в любой момент создававший иллюзию июля.

Потом мама шла растапливать печь, кипятить воду для уборки, таскать тяжести или двигать мебель, а я делала что-нибудь ничтожное: выдвигала ящик старинного буфета и нюхала старую бумагу, например. Или листала чьи-то забытые блокноты, надеясь среди хозяйственных записей (пачка соды, сах. 5 кг, позв. А.Ф. фтизиатра Мусе, К2-14-68, тесьма корич.), – напрасно надеясь найти какое-нибудь таинственное имя, страстный вздох, отпечаток чужой любви.

Я зависала над каждой книжкой на полке, которую взялась разбирать. А разбирать каждый раз приходилось, потому что зимой на даче жили крысы, питавшиеся подшивками «Нового мира» и французскими романами, написанными в начале Первой мировой войны. Крысы ели клейстер, которым в былые времена проклеивали корешок, обгрызали канву, на которой держался переплет, обсасывали голубые ленточки, служившие закладками. Синтетический клей они не ели, а крахмал – за милую душу. Так что надо было перебрать обгрызенное, вымести крысиный помет, протереть полочки.

Времена были оттепельные, «Новый мир» печатал всякое такое смелое и актуальное, но для меня не интересное; французские же романы, неизвестно какими путями занесенные на дачную полку, пели о вечном: обжигающая эротика, нагота женщин, коварство и измены мужчин. Когда вам тринадцать лет, эта тематика – в самый раз. И подталкивает к изучению французского.

Один роман, например, назывался L’eclat d’obus – «Взрыв снаряда». Как я теперь понимаю, это была такая метафора: вон тот красавчик с зеркально зализанными волосами и торчащими усами (картинка), в белых брюках, испытал взрыв чувств к вон той изящной даме-статуэтке с невероятными волосами и в огромной шляпе (картинка). Или она к нему испытала. Короче, взаимное бурление страсти, преступные (разумеется) объятия, кружева, приоткрытый ротик с двумя кроличьими зубками, – а потом горечь прозрения, заведенные к потолку глаза: мон дьё, как я могла быть так неосмотрительна?.. заламывание рук и прочие волнующие французские действия, а ты тут таскай дрова, обутая в резиновые сапоги.

Одна из картинок особенно нравилась. Подпись к ней гласила: «Он жадно смотрел, как она смело входит в море, не стесняясь своей почти полной наготы». Между тем, «она» была одета в полноценное платье с длинными рукавами, с глухим воротом, подол она подобрала, залезая в воду, и под платьем обнаружились полосатые панталоны ниже колена, – видимо, они и были наготой; на голове у нее тоже было наверчено будь здоров. В море, в слабой кружевной волне, виднелись колесные кибитки для купания, – из них несмело выглядывали более робкие и стыдливые девы. Год издания – 1914-й. Последнее мирное лето.

– Мам, что значит les cris de passion ?

– Крики страсти, – сдержанно отвечала ма-ма. – Оставь эту чепуху и пойди лучше поработай граблями.

Но картинка, на которой, судя по подписи, и раздавались эти волнующие крики, была грубо вырвана, и от пышноволосой Claudine осталась только кучка кружев на полу да резная нога кровати, на которой ею овладевал невидимый Albert с усами. Как всегда, самое ценное, самое предосудительное было вырвано".

Татьяна Толстая, Невидимая дева