January 3rd, 2021

calm

(no subject)

Мы установили рекорд поисков Бени - около часа. Полтора часа прошло после ухода гостей (Бегемот боится гостей с детьми),и мы стали нервничать: где он? - на звук любимой рулетки не вышел. Обшарили с фонариком все подкроватья, подшкафья, зашкафья, посмотрели на шкафах и за шторами. Обошла весь подъезд и вышла на улицу. Под ванной тоже искали, но недостаточно глубоко. Потом стала играть с Сеней удочкой с колокольчиком, далее "как в сказке скрипнула дверь"... ванной! - значит, что сидел под ванной, а если светили фонариком, то закрывал глаза, а чёрного кота не видно, если глаза не светятся.
Но развлеклись знатно!
evening

(no subject)

Вернулась из Засолья с томиком Сельмы Лагерлёф - я её там подобрала на столе для бук-кроссинга в бывшем магазине "Валентина" (сейчас это супермаркет "Фасоль"). Там много было советского и начала девяностых, но в этом издании подошли к делу умно: зашли с козырей - с нобелевской речи. Мне очень понравилось! - подумала, то надо как-то... ознакомиться с чем-то посерьёзнее, чем Нильс с дикими гусями.
Пока прочитала "Перстень Лёвеншельдов" - очень понравилась горькая ироничность: как там троих крестьян решили судить за кражу перстня при помощи бросания костей из кубка - божьим судом. И все искренне молились, чтоб Господь не допустил несправедливости, которую допустил со своим сыном, а помиловал бы этих троих. В итоге, все они выбросили максимальное число очков, но послали гонца в Стокгольм, а король объявил, что все они виновны и... крестьян повесили. И очень понравилась тихая месть девушки, у которой среди этих троих были отец, а ещё жених. Правда, спустя тридцать лет, она решила помочь другой молодой девушке - и снять таким образом проклятье с ненавистной семьи, вспомнив, каково это - быть влюблённой... но та девица зря старалась, ибо как только она спасла возлюбленного, тот радостно показал ей медальон с портретом невесты - мол, вот она вам спасибо-то скажет!
Героиня хотела гордо отказаться от места экономки в замке, но потом вспомнила о своём положении, а где в наше время найти денежное место?.. короче, засунула уязвлённую гордость подальше.

В общем, меня совершенно восхитил трезвый, ироничный и острый ум этой женщины - при том, что это, простите, 1909-ый, что ли, год? - ну, то есть тогда тяжело было не впадать в патетику на каждой странице. Но ей это удаётся и... в общем, Засолье сделало мне неожиданный и нужный подарок в конце декабря.
last spring

(no subject)

По культуре тут была передача про одиночество Астрид Линдгрен, и ещё до Нового года ходила несколько в недоумении, т.к. в последнее время как-то принято в писательской среди всех записывать во вселенские страдальцы, и я вспомнила подругу, которая тоже в своё время охала и ахала - мол, какая трудная жизнь у Астрид Линдгрен была!
Лично я подумала, что моя жизнь не намного легче и веселей сложилась (ещё много пакостей впереди предстоит, а вот всемирной славы и пользы я там точно не вижу). И вообще - нормальная судьба женщины 20-21-ого веков. Плохо, что ребёнка пришлось родить на чужбине и отдать, но, во-первых, можно было его навещать, во-вторых, когда вышла замуж и устроилась - забрала к себе, а новый муж его усыновил. То, что его пришлось пережить - так ведь тоже не двадцать лет ему было... просто сама Астрид прожила очень, очень долгую жизнь. Как понимаю, была здорова, только в конце жизни ослепла, но под сто лет... это бывает. То, что муж после скольки-то лет брака ушёл... так нагулялся и вернулся! - мы тут как-то с друзьями смеялись:
-Ой, у меня дедушка так гулял...
-Ой, а мой-то как гулял! Мой - больше.
-Да, а мой ещё и домой приводил подруг!
Посмеялись и успокоились: все всё пережили и не развелись - просто не принято было. Но кого можно этим удивить? - не больше, чем картинами, писанными маслом ("Сталин совещается с наркомами", "Дубок", "Цыгане на привале" и т.д.).

Может, меня отрезвляет русская жизнь - в конце-концов, руки-ноги были, тюрем, лагерей, войны и блокады в жизни не было, - значит, жизнь вообще удалась.

Ну да мне один парень на итальянском как-то потрясённо сказал:
-Фигассе у тебя к жизни запросы невысокие...

Но в юности мне, наверное, тоже хотелось верить в какие-то мечты, замки, любовь до конца жизни, несметные богатства, славу и признание, а сейчас я ближе к позиции Сельмы Лагерлёф:

"Правда, ей хотелось сказать ему, что она вовсе не намерена оставаться в Хедбю, чтобы принять его новую невесту. Но вовремя одумалась. Бедной девушке не пристало быть особо разборчивой и пренебрегать таким хорошим местом".
lily of the valley

Самое любимое:

"В нашем детском мире - над ним - существовали взрослые. Где-то на Олимпе (в Консерватории) существует папа; он всегда занят, видим мы его только за столом.

Завтрак. Открывается дверь из Консерватории в нашу столовую, входит папа и всегда приводит с собой кого-нибудь. За столом общий разговор - нам лучше помалкивать. Иногда нам капают в воду красное вино, оно не смешивается с водой, а лежит сверху - это "интересное винцо". После завтрака надо подойти к папе, и он дает тебе "копарик" - кусочек сахара из черного кофе. Ах, как вкусно!

Мама - та ближе. Утром она встречает нас в столовой, на ней халат с широкими рукавами, можно залезть туда головой - сердце тает, такая она милая.

<...>

Помню, как папа взял меня с собой в заграничную поездку; было мне неполных 16 лет. Ехали мы на пароходе до Стокгольма, потом в Копенгаген и затем к маме в Берлин, где она лечилась. Тут папа и стал вычитывать маме все мои промахи: Аня не умеет себя вести и т.д. Мама с некоторым страхом спросила: "Да что же она такое сделала?" Кажется, главное мое прегрешение было то, что, когда мы с папой были у русского посла в Копенгагене30, я на его вопрос, учатся ли мои братья в лицее (он был папиным товарищем по лицею), ответила, что мои братья не хотят учиться в привилегированном заведении, что было совершенной правдой. Тут мама вздохнула с облегчением: "Ну, это еще ничего".

<...>

Совсем недавно мне рассказывали, как папа провожал брата на фронт еще в самом начале войны и, вернувшись, сказал: "Вот я дожил до счастливого дня, когда мой сын идет защищать родину". У него это была не фраза, так он думал и чувствовал.

И мама... Весной 15-го года она уехала в Кисловодск красивой пожилой женщиной, а вернулась в Петроград после смерти брата маленькой старушкой.

Есть фотография, снятая на Кисловодском вокзале: встреча гроба с телом брата - он похоронен в Кисловодске, там же, где дед и бабушка и где потом были похоронены отец и мама, недолго его пережившие.

Тело брата привез его вестовой, живший после этого некоторое время у нас в семье. После революции он писал маме: "Как Сережа был бы рад!"

<...>
А тут люди были другие - они умели радоваться, а я уже с начала войны об этом забыла. Мне был 21 год, с меня будто сняли мрак и тяжесть последних месяцев, мне стало легко и весело.

Не заметить Александра Васильевича было нельзя - где бы он ни был, он всегда был центром. Он прекрасно рассказывал, и, о чем бы ни говорил - даже о прочитанной книге, - оставалось впечатление, что все это им пережито. Как-то так вышло, что весь вечер мы провели рядом. Долгое время спустя я спросила его, что он обо мне подумал тогда, и он ответил: "Я подумал о Вас то же самое, что думаю и сейчас".

Он входил - и все кругом делалось как праздник; как он любил это слово! А встречались мы нечасто - он был флаг-офицером по оперативной части в штабе Эссена и лично принимал участие в операциях на море, потом, когда командовал Минной дивизией, тем более. Он писал мне потом: "Когда я подходил к Гельсингфорсу и знал, что увижу Вас, - он казался мне лучшим городом в мире".

<...>

К весне я с маленьким сыном совсем переехала в Гельсингфорс и поселилась в той же квартире Подгурского, где мы с ним встретились в первый раз. После Петрограда все мне там нравилось - красивый, очень удобный, легкий какой-то город. И близость моря, и белые ночи - просто дух захватывало. Иногда, идя по улице, я ловила себя на том, что начинаю бежать бегом.

Летом мы жили на даче на острове Бренде под Гельсингфорсом, там же снимали дачу и Колчаки. На лето все моряки уходили в море, и виделись мы часто, и всегда это было интересно. Я очень любила Славушку, и он меня тоже. Помню, я как-то пришла к ним, и он меня попросил: "Анна Васильевна, нарисуйте мне, пожалуйста, котика, чтоб на нем был красный фрак, а из-под фрака чтоб был виден хвостик", а Софья Федоровна вздохнула и сказала: "Вылитый отец!"

Осенью как-то устроились на квартирах и продолжали часто видеться с Софьей Федоровной и редко с Александром Васильевичем, который тогда уже командовал Минной дивизией, базировался в Ревеле (Таллин теперь) и бывал в Гельсингфорсе только наездами. Я была молодая и веселая тогда, знакомых было много, были люди, которые за мной ухаживали, и поведение Александра Васильевича не давало мне повода думать, что отношение его ко мне более глубоко, чем у других.

Но запомнилась одна встреча. В Гельсингфорсе было затемнение - война. Город еле освещался синими лампочками. Шел дождь, и я шла по улице одна и думала о том, как тяжело все-таки на всех нас лежит война, что сын мой еще такой маленький и как страшно иметь еще ребенка, - и вдруг увидела Александра Васильевича, шедшего мне навстречу. Мы поговорили минуты две, не больше; договорились, что вечером встретимся в компании друзей, и разошлись. И вдруг я отчетливо подумала: а вот с этим я ничего бы не боялась - и тут же: какие глупости могут прийти в голову! И все.

Но где бы мы ни встречались, всегда выходило так, что мы были рядом, не могли наговориться, и всегда он говорил: "Не надо, знаете ли, расходиться кто знает, будет ли еще когда-нибудь так хорошо, как сегодня". Все уже устали, а нам - и ему и мне - все было мало, нас несло, как на гребне волны. Так хорошо, что ничего другого и не надо было.

Только раз как-то на одном вечере он вдруг стал усиленно ухаживать за другой дамой, и немолодой, и некрасивой, и даже довольно неприятной, а мне стал рассказывать о ее совершенствах. И тогда я ему рассказала сказку Уэллса о человеке, побывавшем в царстве фей. Человек поссорился со своей невестой и с горя заснул на холме. Проснулся он в подземном царстве фей, и фея полюбила его, - а он ей рассказывал о своей невесте, о том, как они купят зеленую тележку и будут в ней разъезжать и торговать всякой мелочью, и никак не мог остановиться. Тогда фея поцеловала и отпустила его, и он проснулся на том же холме. Но он никак не мог забыть того, что видел, невеста показалась ему топорной, все было не так. И попасть обратно в подземное царство ему уже не удалось. Рассказала я в шутку, но он задумался.

И все шло по-прежнему: встречи, разговоры - и каждый раз радость встречи".

Из воспоминаний Анны Васильевны Тимирёвой (книга "Милая, обожаемая, Анна Васильевна")

Отрывок из сериала (не из фильма, который, конечно, укорочен) - Харбин. Любимая часть: "и ничего у нас этого не будет... ни большого стола, ни детей...":