January 4th, 2021

sleeping

(no subject)

При том, что я не разделяю позицию Александра Васильевича Колчака, но и ненависти к нему не испытываю - противника можно и нужно уважать, особенно, если это близкие тебе по духу и времени (мне всегда кажется, что всё это со мной уже точно было) люди, а ещё их заведомо проигрышное дело и полная его обречённость меня как-то поддерживают в трудные периоды жизни: это вроде того, как Гектор идёт сражаться с Ахиллом, и знает, что его убьют. Но не боится, верит в предопределённость Судьбы, идёт, т.к. не пойти нельзя.

"Когда мы возвращались, я сказала ему: "Я знаю, что за все надо платить - и за то, что мы вместе, - но пусть это будет бедность, болезнь, что угодно, только не утрата той полной нашей душевной близости, я на все согласна".

Что ж, платить пришлось страшной ценой, но никогда я не жалела о том, за что пришла эта расплата.

Александр Васильевич увез меня в Никко, в горы.

Это старый город храмов, куда идут толпы паломников со всей Японии, все в белом, с циновками-постелями за плечами. Тут я поняла, что значит - возьми одр свой и иди: одр - это просто циновка. Везде бамбуковые водопроводы на весу, всюду шелест струящейся воды. Александр Васильевич смеялся: "Мы удалились под сень струй".

Мы остановились в японской части гостиницы, в смежных комнатах. В отеле были и русские, но мы с ними не общались, этот месяц единственный. И кругом горы, покрытые лесом, гигантские криптомерии, уходящие в небо, горные речки, водопады, храмы красного лака, аллея Ста Будд по берегу реки. И мы вдвоем. Да, этот человек умел быть счастливым.

В самые последние дни его, когда мы гуляли в тюремном дворе, он посмотрел на меня, и на миг у него стали веселые глаза, и он сказал: "А что? Неплохо мы с Вами жили в Японии". И после паузы: "Есть о чем вспомнить". Боже мой...

Сегодня я рано вышла из дома. Утро было жаркое, сквозь белые облака просвечивало солнце. Ночью был дождь, влажно, люди шли с базара с охапками белых лилий в руках. Вот точно такое было утро, когда я приехала в Нагасаки по дороге в Токио. Я ехала одна и до поезда пошла бродить по городу. И все так же было: светло сквозь облака просвечивало солнце и навстречу шел продавец цветов с двумя корзинами на коромысле, полными таких же белых лилий. Незнакомая страна, неведомая жизнь, а все, что было, осталось за порогом, нет к нему возврата. И впереди только встреча, и сердце полно до краев.

Не могу отделаться от этого впечатления".

Анна Васильевна Тимирёва
last spring

(no subject)

"Из Омска я уехала на день раньше А.В. в вагоне, прицепленном к поезду с золотым запасом, с тем чтобы потом переселиться в его вагон. Я уже была тяжело больна испанкой, которая косила людей в Сибири. Его поезд нагнал наш уже после столкновения поездов, когда было разбито несколько вагонов, были раненые и убитые. Он вошел мрачнее ночи, сейчас же перевел меня к себе, и началось это ужасное отступление, безнадежное с самого начала: заторы, чехи отбирают на станциях паровозы, составы замерзают, мы еле передвигаемся. Куда? Что впереди - неизвестно. Да еще в пути конфликт с генералом Пепеляевым, который вот-вот перейдет в бой. Положение было такое, что А.В. решил перейти в бронированный паровоз и, если надо, бой принять. Мы с ним прощались, как в последний раз. И он сказал мне: "Я не знаю, что будет через час. Но Вы были для меня самым близким человеком и другом и самой желанной женщиной на свете".

Не помню, как все это разрешилось на этот раз. И опять мы ехали в неизвестность сквозь бесконечную, безвыходную Сибирь в лютые морозы.

Вот мы в поезде, идущем из Омска в неизвестность. Я вхожу в купе, Александр Васильевич сидит у стола и что-то пишет. За окном лютый мороз и солнце.

Он поднимает голову:

- Я пишу протест против бесчинств чехов - они отбирают паровозы у эшелонов с ранеными, с эвакуированными семьями, люди замерзают в них. Возможно, что в результате мы все погибнем, но я не могу иначе.

Я отвечаю:

- Поступайте так, как Вы считаете нужным.

День за днем ползет наш эшелон по бесконечному сибирскому пути отступление.

Мы стоим в коридоре у замерзшего окна с зав. печатью в Омске Клафтоном. Вдруг Клафтон спрашивает меня: "Анна Васильевна, скажите мне, как по-Вашему, просто по Вашему женскому чутью, - чем все это кончится?" - "Чем? Конечно, катастрофой".

О том же спрашивает и Пепеляев: "Как Вы думаете?" - "Что же думать - конечно, союзное командование нас предаст. Дело проиграно, и им очень удобно - если не с кем будет считаться". - "Да, пожалуй, Вы правы".

И так целый месяц в предвидении и предчувствии неизбежной гибели. В одном только я ошиблась - не думала пережить его.

Долгие годы не могла я видеть морозные узоры на стекле без душевного содрогания, они сразу переносили меня к этим ужасным дням".

А.В. Тимирёва

Под катом много зимнего и разного Иркутска:




Collapse )
out of the sun

(no subject)

Открыли дверь, и в кухню паром
Вкатился воздух со двора,
И всё мгновенно стало старым,
Как в детстве в те же вечера.

Сухая, тихая погода.
На улице, шагах в пяти,
Стоит, стыдясь, зима у входа
И не решается войти.

Зима - и всё опять впервые.
В седые дали ноября
Уходят вётлы, как слепые
Без палки и поводыря.

Во льду река и мёрзлый тальник,
А поперёк, на голый лёд,
Как зеркало на подзеркальник,
Поставлен чёрный небосвод.

Пред ним стоит на перекрёстке,
Который полузанесло,
Берёза со звездой в причёске
И смотрится в его стекло.

Она подозревает втайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у неё на высоте.

Борис Пастернак
teddy

"Вихри снежные крутя..."

Вылезла в метель днём - в магазины, а ещё птиц кормить - было ещё ничего; вечером добежали до аптеки - это соседний квартал - и визжали, пока бежали с горы - словно пылесос к ушам приставили. К обоим. У нас не слишком холодно, что с ветром это "минус тридцать", и у меня в голове вертелось только: "Талнах, Кайеркан, Таонкрахт" (последнее - это из Макса Фрая). На обратном пути пластинка сменилась на "ему и больно, и смешно, а мать грозит ему в окно". То есть по такой погоде мыслей немного, и они в несколько сжатом телеграфном стиле. Зато бодрит. Только болит всё.

Трудность морозов на самом деле только в том, что всегда очень больно: и выносливость прямо пропорциональна твоему болевому порогу. Хотя, конечно, есть люди с каким-то телесными запасами, которым любой холод нипочём - без шапки и нараспашку. Но это не моя история. Мне-то просто каждый раз колени ледяной саблей перерезают. И это пространство между шапкой и маской просто раскалывается на мелкие осколки косточек, и все эти мелкие осколки впиваются в лоб, глазницы и переносицу. Утром подумала и, прислушиваясь к вою ветра в подъезде, заказала новые колготки с начёсиком. А то у меня одни зиму не доживут - мне надо до конца февраля такое.

Хочется куржака, слепящего снега, инея и отсутствия ветра, ибо пока это всё величественно, грандиозно, но, как писала Ариадна Эфрон, "очень больно глотать этот нездешний сплав, дырявящий грудь". Вот-вот.

Если совсем честно: погода нынче не слишком радует. Обычно метели - это конец января и февраль, а тут они зачастили в декабре и... это обидно. Где тот самый "белый мохнатый декабрь?" - пока я вижу только что-то сине-чёрное, мертвенно-бледное и ледяное. Никакой пушистой мохнатости, тепла, румянца, зимних забав и катаний на санях (не экстремального, а радостного) пока не дают.

Это наша дворовая ёлка, а под катом она же и ещё ёлки возле театра кукол.




Collapse )