Вот кофе, и не думай ни о чём. Тот молод здесь, кто лучше освещён. Официант насвистывает Верди. Вот бровь моста, вот колокольни клюв. Вот сваи троеперстием сомкнув, Вода поёт преодоленье смерти. Бельё пестрит. Глициния цветёт. Соединяя этот мир и тот, Свет за монетку щёлкает над фреской. Пасхальная Венеция, цинга Твои фасады жрёт и берега И всякую морщинку чертит резкой, Но погляди: ведь ты затмила всех. В проулках тишь, на набережной смех, А к белому приносят сыр скаморца. И пена яркая обходит катер вдоль, Как седина лукавая, как соль В кудрях тяжёлых средиземноморца. Я не бедствую, — Стефано говорит, — не бедствую, — Жую зелень морскую да кожуру небесную: Есть ещё забегаловка на Фондамента-Нани: Полторы монеты за бутерброд с тунцом. Там таким утешенье: с мятым сухим лицом И дырой в кармане Я не сетую, — он утверждает, — я себя даже радую — Я повсюду ношу с собой фляжку с граппою: В клетчатой жилетке ли, в пиджаке ли. Четверть века назад мой друг, докторам назло, Делал также, пока сердечко не отвезло Бедолагу на Сан-Микеле. Это была опера, девочка, как он пил, это был балет его: Жалко, ты никогда не увидишь этого, — Только и успевали бросать на поднос закуски. А потом зашёл — его нет, и после зашёл — всё нет. А поэт ли он был, не знаю, разве поэт? Чёрт его разберёт по-русски. Вера Полозкова