"А жить так хочется, ребята..."
— Сегодня не надо об этом, — попросила мама. — Сегодня праздник! Их лица будут всегда с нами. Вот видишь, я повесила, как обещала тебе, рядом с фотографией Ляли-старшей... Какая красавица!
Мама никогда никому не завидовала, кроме здоровых стариков: если кем-либо восторгалась, значит, человек заслужил.
В тот день и она постаралась быть привлекательной: утром умудрилась попасть к «дамскому мастеру», известному ей с довоенных времен. Надела, попросив разрешения, мою кофточку, которая молодила ее, и повязалась легкой, грозившей улететь, как воздушный шар, косынкой, потому что именно шея беспощадней всего выдает женский возраст.
— Соседка с первого этажа сказала, что мы приползли из эвакуации.
Знала бы она эту эвакуацию...
— Сегодня не надо об этом!
— Не надо, — согласилась я. И опять взглянула на портреты своих подруг.
— Возьми его рабочие карточки и тоже их отоварь. Я решила: праздник так праздник!
Разгрузив сумку, я помчалась опять в магазин... Постояла в очереди: всем хотелось отметить великий день.
— Еще отоварилась? — проскрипела соседка мне вдогонку. — Все из эвакуации поползли...
Я тем не менее продолжала жить отраженным светом: на этот раз светом грядущего события в маминой жизни.
— Вся сияет... Постыдилась бы! — еще раз докатилось до меня скрипучие колесо.
Ивашов уже вернулся домой.
— Только что объявили о победе. О нашей полной победе! — сообщила мне в коридоре нарядная мама.
Ивашов сидел возле стола, накрытого богато, как в мирное время.
Впрочем, время и стало мирным... Но я не до конца, не вполне осознала это. Окна еще были перечеркнуты пожелтевшими полосками, как знаками умножения.
— Объявлено. Победили... Будет салют. Вот таким образом! — сказал Ивашов, стараясь быть только праздничным, точно и он слышал мамины слова: «Сегодня не надо об этом...»
— Внизу женщина... с родимым пятном сказала, что мы вернулись из эвакуации, — зачем-то сообщила я Ивашову. — Знаете, с первого этажа?
— Она живет в полуподвале, — поправил меня Ивашов. — Ее нельзя осуждать: сын и муж погибли на фронте.
Анатолий Алексин, "Ивашов"
Мама никогда никому не завидовала, кроме здоровых стариков: если кем-либо восторгалась, значит, человек заслужил.
В тот день и она постаралась быть привлекательной: утром умудрилась попасть к «дамскому мастеру», известному ей с довоенных времен. Надела, попросив разрешения, мою кофточку, которая молодила ее, и повязалась легкой, грозившей улететь, как воздушный шар, косынкой, потому что именно шея беспощадней всего выдает женский возраст.
— Соседка с первого этажа сказала, что мы приползли из эвакуации.
Знала бы она эту эвакуацию...
— Сегодня не надо об этом!
— Не надо, — согласилась я. И опять взглянула на портреты своих подруг.
— Возьми его рабочие карточки и тоже их отоварь. Я решила: праздник так праздник!
Разгрузив сумку, я помчалась опять в магазин... Постояла в очереди: всем хотелось отметить великий день.
— Еще отоварилась? — проскрипела соседка мне вдогонку. — Все из эвакуации поползли...
Я тем не менее продолжала жить отраженным светом: на этот раз светом грядущего события в маминой жизни.
— Вся сияет... Постыдилась бы! — еще раз докатилось до меня скрипучие колесо.
Ивашов уже вернулся домой.
— Только что объявили о победе. О нашей полной победе! — сообщила мне в коридоре нарядная мама.
Ивашов сидел возле стола, накрытого богато, как в мирное время.
Впрочем, время и стало мирным... Но я не до конца, не вполне осознала это. Окна еще были перечеркнуты пожелтевшими полосками, как знаками умножения.
— Объявлено. Победили... Будет салют. Вот таким образом! — сказал Ивашов, стараясь быть только праздничным, точно и он слышал мамины слова: «Сегодня не надо об этом...»
— Внизу женщина... с родимым пятном сказала, что мы вернулись из эвакуации, — зачем-то сообщила я Ивашову. — Знаете, с первого этажа?
— Она живет в полуподвале, — поправил меня Ивашов. — Ее нельзя осуждать: сын и муж погибли на фронте.
Анатолий Алексин, "Ивашов"