Зимнее чтение
Вдруг подумала, что в "Белой гвардии" постоянно повторяются одни и те же сцены: сны, разговоры, ночной и снежный город, где на холме стоит князь Владимир и держит крест; потом опять разговоры, толпа, крики, боль, бой, сцены на улице... только над одними я смеюсь (как с дедом и Мышлаевским), а над другими почти плачу - хоть, вроде, ни и жалко никого, ибо все взрослые люди и знают, что делают и т.д.: каждый год читаю, а всё равно нет-нет да и зареву мысленно:
"Понимаешь, глянула они на нас и ужаснулись: "Мы думали, что вас тут, говорят, роты две с пулеметами, как же вы стояли?"
Оказывается, вот эти-то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась банда, человек в тысячу, и повела наступление. Счастье, что они не знали, что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, вся эта орава в Город могла сделать визит. Счастье, что у тех была связишка с Постом-Волынским, - дали знать, и оттуда их какая-то батарея обкатила шрапнелью, ну, пыл у них и угас, понимаешь, не довели наступление до конца и расточились куда-то к чертям.
- Но кто также? Неужели же Петлюра? Не может этого быть.
- А, черт их душу знает. Я думаю, что это местные мужички-богоносцы Достоевские!.. у-у... вашу мать!
- Господи боже мой!
- Да-с, - хрипел Мышлаевский, насасывая папиросу, - сменились мы, слава те, господи. Считаем: тридцать восемь человек. Поздравьте: двое замерзли. К свиньям. А двух подобрали, ноги будут резать...
- Как! Насмерть?
- А что ж ты думал? Один юнкер да один офицер. А в Попелюхе, это под Трактиром, еще красивее вышло. Поперли мы туда с подпоручиком Красиным сани взять, везти помороженных. Деревушка словно вымерла, - ни одной души. Смотрим, наконец, ползет какой-то дед в тулупе, с клюкой. Вообрази, - глянул на нас и обрадовался. Я уж тут сразу почувствовал недоброе. Что такое, думаю? Чего этот богоносный хрен возликовал: "Хлопчики... хлопчики..." Говорю ему таким сдобным голоском: "Здорово, дид. Давай скорее сани". А он отвечает: "Нема. Офицерня уси сани угнала на Пост". Я тут мигнул Красину и спрашиваю: "Офицерня? тэк-с. А дэж вси ваши хлопци?"
А дед и ляпни: "Уси побиглы до Петлюры". А? Как тебе нравится? Он-то сослепу не разглядел, что у нас погоны под башлыками, и за петлюровцев нас принял. Ну, тут, понимаешь, я не вытерпел... Мороз... Остервенился... Взял деда этого за манишку, так что из него чуть душа не выскочила, и кричу:
"Побиглы до Петлюры? А вот я тебя сейчас пристрелю, так ты узнаешь, как до Петлюры бегают! Ты у меня сбегаешь в царство небесное, стерва!" Ну тут, понятное дело, святой землепашец, сеятель и хранитель (Мышлаевский, словно обвал камней, спустил страшное ругательство), прозрел в два счета. Конечно, в ноги и орет: "Ой, ваше высокоблагородие, извините меня, старика, це я сдуру, сослепу, дам коней, зараз дам, тильки не вбивайте!".
А вот и зеркальная вторая сцена, но с трагичным концом:
"Сдурели вы, что ли, Яков Григорьевич, что вам понадобилось
бегать, когда тут происходят такие дела? Да, вид у Якова Григорьевича был
такой, как будто он сдурел. Котиковый пирожок сидел у него на самом
затылке и пальто нараспашку. И глаза блуждающие.
Было от чего сдуреть Якову Григорьевичу Фельдману. Как только
заклокотало у военного училища, из светлой спаленки жены Якова
Григорьевича раздался стон. Он повторился и замер.
- Ой, - ответил стону Яков Григорьевич, глянул в окно и убедился, что в
окне очень нехорошо. Кругом грохот и пустота.
А стон разросся и, как ножом, резнул сердце Якова Григорьевича. Сутулая
старушка, мамаша Якова Григорьевича, вынырнула из спальни и крикнула:
- Яша! Ты знаешь? Уже!
И рвался мыслями Яков Григорьевич к одной цели - на самом углу
Миллионной улицы у пустыря, где на угловом домике уютно висела ржавая с
золотом вывеска:
Повивальная бабка
Е.Т.Шадурская.
На Миллионной довольно-таки опасно, хоть она и поперечная, а бьют вдоль
с Печерской площади к Киевскому спуску. Лишь бы проскочить. Лишь бы... Пирожок на затылке, в глазах ужас, и лепится под стенками Яков Григорьевич Фельдман.
- Стый! Ты куды?
Галаньба перегнулся с седла. Фельдман стал темный лицом, глаза его
запрыгали. В глазах запрыгали зеленые галунные хвосты гайдамаков.
- Я, панове, мирный житель. Жинка родит. Мне до бабки треба.
- До бабки? А чему ж це ты под стеной ховаешься? а? ж-жидюга?..
- Я, панове...
Нагайка змеей прошла по котиковому воротнику и по шее. Адова боль.
Взвизгнул Фельдман. Стал не темным, а белым, и померещилось между хвостами
лицо жены.
- Посвидченя!
Фельдман вытащил бумажник с документами, развернул, взял первый листик
и вдруг затрясся, тут только вспомнил... ах, боже мой, боже мой! Что ж он
наделал? Что вы, Яков Григорьевич, вытащили? Да разве вспомнишь такую
мелочь, выбегая из дому, когда из спальни жены раздастся первый стон? О,
горе Фельдману! Галаньба мгновенно овладел документом. Всего-то тоненький
листик с печатью, - а в этом листике Фельдмана смерть.
"Предъявителю сего господину Фельдману Якову Григорьевичу разрешается
свободный выезд и въезд из Города по делам снабжения броневых частей
гарнизона Города, а равно и хождение по Городу после 12 час. ночи.
Начснабжения генерал-майор Илларионов.
Адъютант - поручик Лещинский."
Поставлял Фельдман генералу Картузову сало и вазелин-полусмазку для
орудий.
Боже, сотвори чудо!
- Пан сотник, це не тот документ!.. Позвольте...
- Нет, тот, - дьявольски усмехнувшись, молвил Галаньба, - не журись,
сами грамотны, прочитаем.
- Боже! Сотвори чудо. Одиннадцать тысяч карбованцев... Все берите. Но
только дайте жизнь! Дай! Шмаисроэль! Не дал.
Хорошо и то, что Фельдман умер легкой смертью. Некогда было сотнику
Галаньбе. Поэтому он просто отмахнул шашкой Фельдману по голове".
Ужасно люблю сцены в церкви, т.к. это напоминает любой городской паблик-чат:
- "Крестный ход будет. Вали, Митька.
- Тише вы! Куда лезете? Попов подавите...
- Туда им и дорога.
- Православные!! Ребенка задавили...
- Ничего не понимаю...
- Як вы не понимаете, то вы б ишлы до дому, бо тут вам робыть нема
чого...
- Кошелек вырезали!!!
- Позвольте, они же социалисты. Так ли я говорю? При чем же здесь попы?
- Выбачайте.
- Попам дай синенькую, так они дьяволу обедню отслужат.
- Тут бы сейчас на базар, да по жидовским лавкам ударить. Самый раз...
- Я на вашей мови не размовляю.
- Душат женщину, женщину душат...
- Братики, сестрички, обратите внимание на убожество мое. Подайте, Христа ради, что милость ваша будет.
- Бегите на площадь, Федосей Петрович, а то опоздаем.
- Молебен будет.
- Крестный ход.
- Молебствие о даровании победы и одоления революционному оружию
народной украинской армии.
- Помилуйте, какие же победы и одоление? Победили уже.
- Еще побеждать будут!
- Поход буде.
- Куды поход?
- На Москву.
- На какую Москву?
- На самую обыкновенную.
- Руки коротки.
- Як вы казалы? Повторить, як вы казалы? Хлопцы, слухайте, що вин казав!
- Ничего я не говорил!
- Держи, держи его, вора, держи!!
- Беги, Маруся, через те ворота, здесь не пройдем. Петлюра, говорят, на площади. Петлюру смотреть.
- Дура, Петлюра в соборе.
- Сама ты дура. Он на белом коне, говорят, едет..."
"Понимаешь, глянула они на нас и ужаснулись: "Мы думали, что вас тут, говорят, роты две с пулеметами, как же вы стояли?"
Оказывается, вот эти-то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась банда, человек в тысячу, и повела наступление. Счастье, что они не знали, что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, вся эта орава в Город могла сделать визит. Счастье, что у тех была связишка с Постом-Волынским, - дали знать, и оттуда их какая-то батарея обкатила шрапнелью, ну, пыл у них и угас, понимаешь, не довели наступление до конца и расточились куда-то к чертям.
- Но кто также? Неужели же Петлюра? Не может этого быть.
- А, черт их душу знает. Я думаю, что это местные мужички-богоносцы Достоевские!.. у-у... вашу мать!
- Господи боже мой!
- Да-с, - хрипел Мышлаевский, насасывая папиросу, - сменились мы, слава те, господи. Считаем: тридцать восемь человек. Поздравьте: двое замерзли. К свиньям. А двух подобрали, ноги будут резать...
- Как! Насмерть?
- А что ж ты думал? Один юнкер да один офицер. А в Попелюхе, это под Трактиром, еще красивее вышло. Поперли мы туда с подпоручиком Красиным сани взять, везти помороженных. Деревушка словно вымерла, - ни одной души. Смотрим, наконец, ползет какой-то дед в тулупе, с клюкой. Вообрази, - глянул на нас и обрадовался. Я уж тут сразу почувствовал недоброе. Что такое, думаю? Чего этот богоносный хрен возликовал: "Хлопчики... хлопчики..." Говорю ему таким сдобным голоском: "Здорово, дид. Давай скорее сани". А он отвечает: "Нема. Офицерня уси сани угнала на Пост". Я тут мигнул Красину и спрашиваю: "Офицерня? тэк-с. А дэж вси ваши хлопци?"
А дед и ляпни: "Уси побиглы до Петлюры". А? Как тебе нравится? Он-то сослепу не разглядел, что у нас погоны под башлыками, и за петлюровцев нас принял. Ну, тут, понимаешь, я не вытерпел... Мороз... Остервенился... Взял деда этого за манишку, так что из него чуть душа не выскочила, и кричу:
"Побиглы до Петлюры? А вот я тебя сейчас пристрелю, так ты узнаешь, как до Петлюры бегают! Ты у меня сбегаешь в царство небесное, стерва!" Ну тут, понятное дело, святой землепашец, сеятель и хранитель (Мышлаевский, словно обвал камней, спустил страшное ругательство), прозрел в два счета. Конечно, в ноги и орет: "Ой, ваше высокоблагородие, извините меня, старика, це я сдуру, сослепу, дам коней, зараз дам, тильки не вбивайте!".
А вот и зеркальная вторая сцена, но с трагичным концом:
"Сдурели вы, что ли, Яков Григорьевич, что вам понадобилось
бегать, когда тут происходят такие дела? Да, вид у Якова Григорьевича был
такой, как будто он сдурел. Котиковый пирожок сидел у него на самом
затылке и пальто нараспашку. И глаза блуждающие.
Было от чего сдуреть Якову Григорьевичу Фельдману. Как только
заклокотало у военного училища, из светлой спаленки жены Якова
Григорьевича раздался стон. Он повторился и замер.
- Ой, - ответил стону Яков Григорьевич, глянул в окно и убедился, что в
окне очень нехорошо. Кругом грохот и пустота.
А стон разросся и, как ножом, резнул сердце Якова Григорьевича. Сутулая
старушка, мамаша Якова Григорьевича, вынырнула из спальни и крикнула:
- Яша! Ты знаешь? Уже!
И рвался мыслями Яков Григорьевич к одной цели - на самом углу
Миллионной улицы у пустыря, где на угловом домике уютно висела ржавая с
золотом вывеска:
Повивальная бабка
Е.Т.Шадурская.
На Миллионной довольно-таки опасно, хоть она и поперечная, а бьют вдоль
с Печерской площади к Киевскому спуску. Лишь бы проскочить. Лишь бы... Пирожок на затылке, в глазах ужас, и лепится под стенками Яков Григорьевич Фельдман.
- Стый! Ты куды?
Галаньба перегнулся с седла. Фельдман стал темный лицом, глаза его
запрыгали. В глазах запрыгали зеленые галунные хвосты гайдамаков.
- Я, панове, мирный житель. Жинка родит. Мне до бабки треба.
- До бабки? А чему ж це ты под стеной ховаешься? а? ж-жидюга?..
- Я, панове...
Нагайка змеей прошла по котиковому воротнику и по шее. Адова боль.
Взвизгнул Фельдман. Стал не темным, а белым, и померещилось между хвостами
лицо жены.
- Посвидченя!
Фельдман вытащил бумажник с документами, развернул, взял первый листик
и вдруг затрясся, тут только вспомнил... ах, боже мой, боже мой! Что ж он
наделал? Что вы, Яков Григорьевич, вытащили? Да разве вспомнишь такую
мелочь, выбегая из дому, когда из спальни жены раздастся первый стон? О,
горе Фельдману! Галаньба мгновенно овладел документом. Всего-то тоненький
листик с печатью, - а в этом листике Фельдмана смерть.
"Предъявителю сего господину Фельдману Якову Григорьевичу разрешается
свободный выезд и въезд из Города по делам снабжения броневых частей
гарнизона Города, а равно и хождение по Городу после 12 час. ночи.
Начснабжения генерал-майор Илларионов.
Адъютант - поручик Лещинский."
Поставлял Фельдман генералу Картузову сало и вазелин-полусмазку для
орудий.
Боже, сотвори чудо!
- Пан сотник, це не тот документ!.. Позвольте...
- Нет, тот, - дьявольски усмехнувшись, молвил Галаньба, - не журись,
сами грамотны, прочитаем.
- Боже! Сотвори чудо. Одиннадцать тысяч карбованцев... Все берите. Но
только дайте жизнь! Дай! Шмаисроэль! Не дал.
Хорошо и то, что Фельдман умер легкой смертью. Некогда было сотнику
Галаньбе. Поэтому он просто отмахнул шашкой Фельдману по голове".
Ужасно люблю сцены в церкви, т.к. это напоминает любой городской паблик-чат:
- "Крестный ход будет. Вали, Митька.
- Тише вы! Куда лезете? Попов подавите...
- Туда им и дорога.
- Православные!! Ребенка задавили...
- Ничего не понимаю...
- Як вы не понимаете, то вы б ишлы до дому, бо тут вам робыть нема
чого...
- Кошелек вырезали!!!
- Позвольте, они же социалисты. Так ли я говорю? При чем же здесь попы?
- Выбачайте.
- Попам дай синенькую, так они дьяволу обедню отслужат.
- Тут бы сейчас на базар, да по жидовским лавкам ударить. Самый раз...
- Я на вашей мови не размовляю.
- Душат женщину, женщину душат...
- Братики, сестрички, обратите внимание на убожество мое. Подайте, Христа ради, что милость ваша будет.
- Бегите на площадь, Федосей Петрович, а то опоздаем.
- Молебен будет.
- Крестный ход.
- Молебствие о даровании победы и одоления революционному оружию
народной украинской армии.
- Помилуйте, какие же победы и одоление? Победили уже.
- Еще побеждать будут!
- Поход буде.
- Куды поход?
- На Москву.
- На какую Москву?
- На самую обыкновенную.
- Руки коротки.
- Як вы казалы? Повторить, як вы казалы? Хлопцы, слухайте, що вин казав!
- Ничего я не говорил!
- Держи, держи его, вора, держи!!
- Беги, Маруся, через те ворота, здесь не пройдем. Петлюра, говорят, на площади. Петлюру смотреть.
- Дура, Петлюра в соборе.
- Сама ты дура. Он на белом коне, говорят, едет..."