Часто думаю, что за всю жизнь наговорила столько лишнего, что можно давать обет молчания до ста лет. А писать уже только про зиму. Изредка - про детей. Но больше - про зиму, конечно же.
Январь якобы мой месяц, но даже мне он даётся тяжело, а что говорить о тех, кто не любит зиму и тьму... В январе много смерти и какой-то непраздничной темноты, которую не забить никакой пушистой мишурой, никаким новогодним убранством... хотя, казалось бы, должны все поднакопить и жирка, и мандаринового тёплого света внутри, и радости от огней и конфетти... но нет. Этого запаса никому и никогда не хватает до февраля и нужны всем новые ориентиры, ценности, герои, радости...
Но пока январь не перешёл в тоскливую и затяжную свою фазу, когда какое-нибудь тринадцатое-девятнадцатье-двадцать-девятое не прилипло намертво к календарю (и кажется, что это самый длинный месяц в году!), хочется урвать немного света и праздника.
Когда-то я уже шутила, что в Сибири жизнь нанизана на пульсирующую и светящуюся нить Транссиба. И если посмотреть на нашу Землю из космоса, то можно увидеть эту золотистую нитку с огнями над ней и под... а дальше - сплошное чёрное море тайги. И уехать из нашего Города можно лишь на Запад и на Восток. Вверх и вниза по карте ехать некуда. На поезде, во всяком случае.
И новогодняя жизнь в городе тоже этакими островками огней... идёшь-идёшь по тёмным улицам, залепляя себе лицо то шарфом, то морозом, глотая километры тусклой тьмы... кое-где и фонари-то помаргивают тем напряжённым и нерадостным "дневным" светом всех на свете больниц и учреждений... а потом - ррраз! - и ты оказываешься в золоте и блеске сквера Кирова. Или на Конном острове. А потом едешь в валком и мутном троллейбусе из детства. И заднее стекло у него разбито как очки...такие, знаете, с самыми толстыми и беспомощными стёклами. И опять этот полумёртвый "дневной" свет, который придаёт всем лицам мертвенно синеватый оттенок... и так ощущаешь себя то ли космическим кораблём, то ли поездом - летишь в темноте от планеты до планеты, от станции до станции, а между - безвоздушное пространство. И кабинки колеса обозрения почему-то замёрзли как окна старенького пазика... и рассмотреть в этой ледяной сказке что-то было делом непростым: вся эта пляска огней и акварельных пятен напоминает близорукость? дальнозоркость? короче, что-то из импрессионизма. Но фигурки внизу носятся на коньках как и год назад - как персонажи художника Брейгеля... и Ангара катит свои чёрные воды, а дыхание её несётся с опережением - словно невеста дышит под вуалью, и лёгкое белое колыхание показывает нам движение её губ, груди и лёгких...
Пока стояли в очереди, то прослушали "Белых медведей", "Постой, паровоз, не стучите колёс", "По улице моей, который год...", "Карнавальную ночь" и "Позвони мне, позвони". Почему-то стоять и ждать своей кабинки (народу было немного, поэтому нас рассаживали равномерно) всегда до-о-олго... зато круг ты сам делаешь так стремительно, что не успеваешь осознать и оглядеться... и только наверху я сижу припухшая и боюсь шевельнуться - страшно боюсь высоты, если честно. Но потом "точка невозврата" пройдена, и я начинаю бодро щёлкать фотоаппаратом, т.к. хочу говорить за молчаливые кедры, опушённые снегом, за чёрные воды реки с белыми духами, летящими над водами, за молчаливые сугробы и корку льда, намерзающую на окнах. Это очень самонадеянно, но мне кажется, что единственное, для чего я ещё копчу небо, - запись таких вот монологов, которые не должны кануть в январскую черноту и смерть: