Литераторские мостки, красивое
густой разнобой ветрограда, громоздкий полет табуна.
В канкане вакхической свадьбы, полночных безумств посреди,
она жениха целовать бы могла. Но не станет, не жди.
А станет, вдали от сатиров, менад и силенов ручных,
столичных смущать ювелиров, тиранить портных и портних.
Укрывшись во мрак чернобурки, в атлас, в золотое шитье,
в холодном сгорит Петербурге холодное сердце ее.
И жизнь эта будет напрасна, со всякой другой наравне.
И хватит о ней, и прекрасно. Теперь обо мне, обо мне:
М.Щ.
Этот памятник меня поразил головокружительно красивым бедром. Очень точно и красиво скульптор передал изгиб, эту выпирающую косточку... и ещё мне нравятся змеи волос на голове.
Здесь - узнаваемая даже по осанке Агриппина Яковлевна Ваганова.
Здесь не помню, кто, но ангел красивый...
и здесь:
А это Ольга Берггольц, конечно же:
А я вам говорю, что нет
напрасно прожитых мной лет,
ненужно пройденных путей,
впустую слышанных вестей.
Нет невоспринятых миров,
нет мнимо розданных даров,
любви напрасной тоже нет,
любви обманутой, больной,
ее нетленно чистый свет
всегда во мне, всегда со мной.
И никогда не поздно снова
начать всю жизнь, начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы — ни слова,
ни стона бы не зачеркнуть:
Ой, куда же без семьи Ульяновых:
"В конце февраля в доме Ульяновых на антресолях поселялся Секрет. Он был беспокойный: стучал молотком, тарахтел швейной машинкой, визжал, как пила, и похрипывал, как лобзик.
Стоило детям в столовой хоть на минуту остаться без родителей, Секрет соединял их головы и начинал таинственно шептать. С появлением мамы он исчезал, и дети садились по местам с самым равнодушным видом.
Аня, Саша, Володя и Оля дали друг другу слово не выдавать Секрет папе и маме. Но были ещё Маняша и Митя. На Маняшу можно положиться - ей только два года, а Мите хоть и шесть, но он никак не мог смириться с тем, что о Секрете не должна знать мама. Вечером Митя не вытерпел, подошёл к маме и прошептал:
- Мамочка, а у нас есть Секрет. Хочешь, скажу?
- Нет, я и слушать не буду. Секрета выдавать нельзя, его надо беречь.
По вечерам мама не заходила к детям наверх, чтобы не столкнуться с Секретом. Она сидела в столовой, вязала и улыбалась. Когда Аня попросила разрешения оставить себе деньги, заработанные за уроки, мама не спросила, зачем они ей понадобились. Она даже не заметила, что швейная машинка переехала из столовой в Анину комнату. Папа сидел у себя в кабинете и, заткнув уши, работал, чтобы не слышать, как Секрет стучит на весь дом. За ужином родители не замечали ни золотистых стружек, запутавшихся в кудрях Володи, ни прядей цветных ниток на шее у Оли, ни перемазанного красками лица Мити. И папе в эти вечера не хотелось сыграть с Сашей в шахматы...
Только часы ни с чем не считались. Им не было дела ни до какого Секрета. Вечером они не забывали пробить десять раз и напомнить, что детям пора спать.
Приближалось шестое марта - день рождения мамы.
Накануне этого торжественного дня Секрету нужно было спуститься с антресолей вниз, и мама с папой ушли к знакомым..."
З.И. Воскресенская
-Вот что: я сейчас же дал бы отрубить себе левую руку, чтобы этой женщине было хорошо и чисто, - сказал он взволнованным голосом. - Отчего же не правую? - спросил я, засыпая. - Глупый! А писать-то чем я буду? - серьезно спросил Сеничка":
Вообще-то я ходила на Волковское кладбище, где обычные люди лежат (хотя тоже знакомых много, поверьте! - все вы слышали эти имена архитекторов, музыкантов, военачальников, художников...), чтобы повырывать немного крапивы и пырея и добраться до могилы Надежды Владимировны Сукачёвой - жены нашего городского головы, которого мы тут очень любим и чтим. Хороший человек был. И жена его, и дети (Борис, Платон родились в Малороссии, где Сукачёв познакомился с Надеждой Владимировной, т.к. он учился в Киевском университете - в Иркутске тогда ещё не было университета; Аня и Володя же родились уже здесь, и, помню, ещё сенбернар у них был - они с ним гуляли в нашем парке - парк, дом, сад, картинную галерею - всё отдал городу, а сам умер в нищете, голоде и безвестности в далёком Бахчисарае...).
