Говорили с мамой. Она сказала, что Эмме опять поднялась и залила собой остров, где я любила сидеть, и она его тоже полюбила. Ночью я вижу эту бурлящую мутную воду, которая от осеннего дождя совсем не похожа на внутренность серебряно-зелено-розового омуля. А остров был длинный и песчаный. На него можно было попасть вброд (делов - скинуть кеды, сунуть в них носки). Там я сидела часами и писала на мокроватом песке русские слова (это было забавно: даже те, кто здесь гуляют - прочесть не смогут!). Я их писала для самолетов, которые пролетали над, чтобы они "читали" и уносили с собой. А слово-то было одно (и приличное!), только с разными вариациями. Еще я там прыгала сама с собой и пела... а один раз - совсем близко - видела цаплю. Еще можно было встать на острую косу и повернуться лицом к течению (оно там было очень бурное (да и вся река - т.к. с гор) и представлять, что это не вода несется, а ты - на корабле. Еще было дерево, которое росло на берегу и нависало над водой широким стволом, я карабкалась на него и сидела, свесив ноги над рекой. Иногда приносила с собой листья и отпускала их по течению, чтобы было: Только шум на реке, да кленовые листья Успокоят мне душу и согреют меня. Поплывут по реке, да по стонущим письмам... (Д.А.) Там было высоко (было видно шпиль лютеранской церкви в Эмменматт) и замшелый каменный мост, по которому я в эту деревню иногда гуляла. А потом были сильные дожди, бури и... дерево унесло. Пришла как-то утром и обнаружила, что от дерева и следа не осталось. Хорошо, что оно без меня упало в реку, но тогда я об этом даже не подумала, потому что очень хотела дожить до дома. тот самый Эмменталь...