Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

  • Music:

в прошедшем времени

Здесь не покидает ощущение другой планеты. Пожалуй, это первый раз, когда все эти душные переходы, километры, пробки, автобусы, многочасовые перемещения в пространстве меня подавляют.
Впервые раздражает рыжий кофе из автомата, толпы, штурмующие автобус, очереди за магнитными карточками и однообразие домов-муравейников, от которых можно спастись только в глуши, но не той, которая Саратов:).
Уговорила папу сводить меня в "киностар", где знаменитые двенадцать залов. Впечатление осталось гнетущим: все эти металлические двери, тускло освещенные коридоры, шаги, приглушенные коврами, стенами и звукоизолированными перегородками - напоминают фильм о каком-то фантастическом бункере м.б. даже времен последней войны. Черный зал очень напомнил ритуальный: вся эта приглушенная подсветка, черные кресла, покрытия, стены, потолок... Тут до сих пор показывают "Нарнию", а я вспоминаю Диану Арбенину и немного содрогаюсь:
"это лето дождей и пустых стадионов, смс-километры бегут в телефонах, это лето ночных кинотеатров, где нет никого" (надо было бы разбить на строчки и избавиться от кавычек по-хорошему, но сегодня мне хочется писать так, как пишется, а не как полагается:).

Люди в метро по-прежнему портят себе глаза (чтением) и уши (айподами), а я сижу, нервно зеваю, и... завидую. Никогда не могла читать ни в одном транспорте, кроме самолёта.
Удивляет присутствие здесь бабушек. Таких, знаете, обыкновенных, с сумками_на_колесиках. Мне казалось, что они здесь просто не могут выживать, но как-то умудряются ведь! - сама я пялюсь на пассажиров, беспокойно поглядываю на (тут надо вставить ссылку на марту кетро, чтобы было эффектнее:)...

В музее Маяковского все по-прежнему. Показалось, что стало больше пыли и меньше места, но это просто я выросла и стала хуже. Когда я была тут первый раз, то была подготовлена книгой Лили Брик, которая тогда только-только вышла, а еще сочинением, которое я писала четыре часа на... по-моему, это называется "репетиция экзамена":). Там я, конечно, пыталась выложить все, что я знала о Маяковском и занималась тем, что пыталась сокращать, оставляя только про любовную лирику, которую с меня хотели, и которую тогда требовали.
В тот день шел дождь, а мы как-то странно плыли к музею - по закоулочкам, где были только салоны керамики и какой-то безумно дорогой и дурацкой посуды, мы плыли по лужам, а в музее было сухо, тепло и хорошо. Только некоторые окна были приоткрыты, и в дождливом свете, смотрительницы разгадывали кроссворды и торопливо прикрывали железные ставни, когда мы оказывались рядом.
Тогда я болела изломанными металлическими конструкциями, рисунками жирафов, символизмом в супнице, а еще все время все чувствовала, переживала и, конечно, презрительно ненавидела Лилю Брик:).

Когда мы вышли, и мама остановилась покурить во внутреннем дворике, а я кружилась и размахивала со всей силы звездным зонтом, - мимо пробежала женщина в ярко-желтой блузке и крикнула:
- Правда здорово?
-Очень! - откликнулись мы.
-А вечерами в окна, которые в мансарде видно звезду, представляете? - как настоящая лодка! - возбужденно прокричала она и скрылась за углом дома.
Мы посмеялись и нырнули в "Библио-глобус".

В то лето уже все было изучено, прочитано, выхоженно ногами, но сюрпризы все равно преподносились с царской щедростью: и запрыгнувший на меня черный кот в квартире Булгакова, и отремонтированный чердак Марининого дома, и бабушки в музеях были доброжелательны и пропускали в те комнаты, в которых нельзя не только трогать, но и присутствовать, и наполненные водой Патриаршие, которые я помнила только котлованами без воды, но зато с нетронутыми скамейками и беседками...

У меня была детская меховая сумка на ремне, изображающая кота Бегемота, и все просились ее потрогать, а также строили всевозможные предположения на тему происхождения этого зверя: кота в нем никто не видел, а видели козлов, волков, баранов, овец, собак, словом, все чувствовали чертовщинку, но не могли объяснить. Кому-то она не понравилась настолько, что тот чиркнул по ней бритвой, а я потом злобно шипела, зашивала, но не сдавалась и носила эту сумку до девятнадцати лет из принципа.

Но и сейчас сердце замирает от высоты оборванной лестницы, которая одиноко повисла пролетами в пустом доме, а потом ты случайно открываешь зачитанного Паустовского на сцене прощания с Маяковским в доме Писателей на Поварской. Оказывается, его несли мимо всех этих посольств к крематорию, а люди приходили именно в тот самый, мой любимый, дворик Ростовых, которые Толстова.
С Есениным прощались рядом - на Никитском. Когда я была там впервые, то запомнила только фонтан Пушкина и Натали, а еще как проехать по Воровского, которая Поварская от пл. Морица Тореза, которая потом стала Кудринской. Про дом Ростовых мы прочитали случайно - у Гиляровского и поехали смотреть. Тогда я ничего не знала о Союзе Писателей, о том, что здесь читал Блок, а Белый объяснялся с "ничевоками", что здесь Марина служила, а вокруг были огороды, старые графини, цыгане, а служащие делили тарелки, уцелевшие от прежних хозяев. Мы сидели в том тихом дворике, я фотографировала Льва Толстого на плёночный фотоаппарат, гладила кривенькие яблоньки, которые описывала Аля Эфорн, но я тогда еще ничего этого не читала, а просто чувствовала. Мы обошли дом кругом и прильнули лицами к решеткам домашней церкви Соллогубов. Спустя год я водила там свою подругу и уже знала о том, какая там лестница - "черная, вытертая сотнями ног", хотя я никогда не спускалась по ней.

В тот год мы много кружили по этим Арбатским каменным переулочкам, но ни разу не оказались в Борисоглебском, потому что я еще не знала толком Марины Цветаевой и не имела права на этот самый Борисоглебский, откуда меня отводил тоскливый Калининский с домами-книжками. Тогда я упорно искала следы Собачьей площадки, но Гиляровский ничем не мог помочь. Топонимика Москвы менялась так быстро, книжки не успевали переиздаваться, а мне казалось, что Собачья площадка всегда была и всегда будет, потому что я столько о ней читала.

Один раз мы остановились в дворе какой-то школы на реконструкции. Это была пустая коробка, а во дворе был гигантский пень от срубленного тополя. Помню, как я на него карабкалась, чтобы обозревать окрестности и всех столешниковых и хлебных переулках восьми утра того лета. На память сразу пришла в голову мрачная пустая коробка школы тридцатых годов, рядом с моими домом. Все мое детство она стояла пустой и жуткой, как после бомбежки. Когда мы проезжали мимо на троллейбусе, я закрывала глаза и содрогалась: никому не пожелаю тут учиться! - мама разубеждала меня, когда я говорила это вслух, потому что школу отремонтируют, сделают там полы, стены и крышу, но я упрямо мотала головой, не подозревая, что спустя каких-то пятнадцать лет - буду там учиться.

Вот я сейчас столько прошлого понаписала, что просто непозволительно для одного поста, но тут, где все так закатали в километры асфальта, прошлое просто необходимо.
Tags: "где ступают мои лодочки", once upon a time...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments