Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:
  • Music:

"газовых горелок больше нет - нули своё забирают. Обо мне узнаешь из газет - учти, они привирают..."

Жаль, что "На берегах Невы" только четыреста страниц, потому что этого хватило на один день чтения с перерывами. Но с другой стороны... я бы и не читала ничего другого, и уроки мои (читай - дети) страдали, если она не закончилась...
Люблю весёлую, как щенок, Ирину, "шашлык" из хлеба, который они жарили с Гумилёвым в печке на сабельке Лёвы, морковный чай с изюмом, который был "пьянящим напитком", как они выстояли панихиду по Лермонтову, а еще переоделись в англичан и дурачили людей на улице... И фраза Анны Андреевны из его рассказов теперь моя любимая:
-Николай, нам с вами надо объясниться! - теперь тоже буду так пафосно объявлять, хотя ненавижу ни с кем объясняться.
И люблю его "гуси!" - ей в окно, а ее ответ: "и лебеди! - Мы!" - если в хорошем настроении.

А теперь цитата:

"Я вскакиваю и начинаю кружиться по кабинету, Гумилёв недовольно смотрит на меня.
-Не кружитесь волчком, вы собьете меня с ног. Да перестаньте же!
Но я не перестаю. Я кружусь от восторга, захлестывающего меня.
-Вы скоро будете знаменитой, - повторяю я нараспев.
-Господи! - вздыхает Гумилев, - как вас унять?
И вдруг он, подойдя ко мне, двумя руками берет меня за талию. Мне кажется, что он хочет кружиться и танцевать со мной. Но ноги мои уже не касаются пола. Я в воздухе. Он поднимает меня. И вот я уже сижу на шкафу, и он притворно строго говорит, грозя мне пальцем:
-Сидите тут тихо. Совсем тихо. Мне надо докончить перевод. Не мешайте мне.
Я сижу в полном недоумении на шкафу, свесив ноги. Что же это такое?

Гумилёв, подсадив меня на шкаф, поворачивается ко мне спиной и возвращается к столу. Он сбрасывает мою сирень на пол - и раскладывает перед собой толстую рукопись. Что же это такое в самом деле?!
Сидеть на шкафу неудобно. Паша, по-видимому, никогда не вытирает пыль на шкафу, и он оброс ею, как мохом. От пыли и от обиды щекочет в носу. Но я не плачу. Я выдерживаю характер.
Страницы рукописи шуршат. Красный карандаш в руке Гумилёва делает пометки на полях. Гумилёв молча перелистывает рукопись. Он ни разу даже не повернул головы, не взглянул на меня.
Я не выдерживаю:
-Николай Степанович. Меня ждут дома!
Гумилёв вздрагивает, как от неожиданности, и вот уже стоит передо мной.
-Ради бога, простите! Я совсем забыл. Мне казалось, что вы давно ушли.

Притворяется или он действительно забыл обо мне? В обоих случаях обидно, во втором даже еще обиднее.
Он осторожно снимает меня со шкафа.
Мое платье и руки перепачканы пылью. Он достаёт щетку:
-Почиститесь. Или давайте лучше я.
Но я отстраняю щетку. Я слишком оскорблена.
-Не надо. Я спешу. И так пойду. - Я натягиваю перчатки на запыленные руки. Молча. С видом оскорбленного достоинства.
-Неужели вы сердитесь?
Я поднимаю с пола сирень. Иду на кухню.
-Нисколько не сержусь. Мне надо домой, - говорю я сдержанно и холодно.
Глупо показывать обиду, да он все равно не поймет.
Но он, кажется, понимает. Он достает с полки большой мешок.
-Вот, возьмите. Я приготовил для вас. Тут двадцать селёдок из академического пайка. На хлеб выменяете.
От селёдок я не отказываюсь. Селёдки можно выменять на хлеб или на сахар. Пригодятся. Еще как пригодятся.
-Спасибо, - говорю я так же холодно. И беру мешок с селёдками и мой полузавядший букет сирени.
Гумилёв открывает передо мной кухонную дверь:
-Не сердитесь. И помните, вы действительно скоро будете знамениты.
Я иду домой. Мешок с селёдками очень тяжёлый и оттягивает мне руки. Нести его и сирень неудобно. Бросить сирень? Но я прижимаю ее к груди, придерживая подбородком. И улыбаюсь мечте о будущей славе"

(Ирина Одоевцева, На берегах Невы)
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author