Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:
  • Music:

"And I always will remember all the strength you gave to me"

When I think back on these times
And the dreams we left behind
I`ll be glad `cause I was blessed
To get, to have you in my life

Faith Hill


Понимала, входя в класс, что заболеваю, но там ещё меня держали спина и голова, а ноги и руки меня уже не слушались - на ритмической части я одна не попадала в ритм, поэтому старалась делать бесшумно. Говорить ни по-английски, ни по-немецки я не могла, но переводила послушно и отрешённо. Седьмой класс ругали, а я чувствовала себя проводником, поэтому стояла, опустив глаза. Правда, потом всё-таки подняла глаза и стала самой собой - холодно и жёстко перекрыла шум своим голосом и своими словами; сердце ёкнуло суеверным страхом: как это легко делать, когда ты возвращаешься с войны - легче всего, может быть.
Дети, на мой взгляд, не были виноваты - они не могут стоять прямо в седьмом классе, потому что это неприлично и глупо, - как я помню. И за спиной и попой должна быть стена. С годами дисциплинирует воля, и уже не пугает, что вокруг нет ничего, кроме пустоты, но в тринадцать лет пустоты достаточно.

Поэтому потом я старалась уже только уговаривать, а некоторых вообще уже гладила по головам, забыв, что это вообще-то не третий класс, но это как с въевшейся привычкой говорить "глазки на меня, ручки подняли..." - и никакими средствами вытравить не получается.

К обеду дети начали ныть, что хотят есть, но я холодно сказала, что "в войну и не такое терпели", и дети совсем приуныли. А я получила подтверждение теории того, что в этом возрасте "канал понимания без слов" закрывается: они слушают слова, а не меня. Маленькие дети вообще не очень понимают слова, но понимают, что я чувствую - поэтому они меня не могут испугаться (даже, когда мне этого хочется), они понимают: я говорю, чтобы говорить, но я не испытываю злости. И поэтому в младших классах учитель может говорить без перевода - в средних уже начинают разбирать слова и пытаются понять смысл.

Потом я быстро оделась и помчалась на колокольню - мы договорились встретиться с Филибером и Анджелой. Пробегая мимо вечного огня и глядя на круглые и красные лица школьниц на карауле, на их детские и нелепые банты на плечах, испытала приступ мизантропии и отметила, что температура начала подниматься.
В церкви мне уже хотелось только найти какой-нибудь тёмный угол, чтобы сесть, натянуть шарф на голову и закрыть глаза. Но в церкви в этот раз был свет, и не было той милой сердцу тьмы сумерек, в которой плавали огоньки свечей, как в прошлый раз, не ревело внизу море демонстрации, не было долго сидения на партах в высокой башне, не было Ярославны, не было того звонаря, который показывал как... был другой, добрый, хороший, ясноглазый, но была также очередь желающих. Поэтому Анджела и Филибер поставили свои мольберты на в нишу, мы торопливо заняли места и просто позвонили - на "раз-два-три" - вступая одновременно. Это длилось минуты три, а потом мы уступили место целому выводку детей и тихо спустились по винтовой лестнице.
В каменных и узких коридорах, прорубленных в толще церкви, мне хотелось остаться - т.к. там гулял сквозняк и скопился вековой холод - мне хотелось приложить лоб к стене и замуровать там себя надолго.
Когда вышли, то температура крепко взяла меня в свои горячие руки, но ноги ещё шли и повели к воде - мы стояли и смотрели в зелёные воды, а чайка чертила своим белым крылом вокруг. Бестолковый и радостный звон плыл вокруг, шумели люди, шумел день, я положила голову на перила, а Филибер сказал сочувственно: - В воде, наверное, хорошо и холодно...
Мы стояли очень долго, и солнце пекло спины, и шум стоял вокруг и обволакивал...
И потом я обернулась им вслед и улыбнулась - Филибер в своём смешном клобучке, весь в каких-то шарфиках, и Анджела, у которой на волосы накинут шарф, а некоторые пряди выбиваются и обрамляют лицо, как на фресках; у неё голубые вышитые туфли и голубые серёжки. И они плыли по улице, как и два подрамника для одной рамы - рамы картины.

Дома я просто молча проглотила еду, подкладываемую мамой, бросила недоеденное печенье, выпила пять кружек воды и упала поперёк кровати. И опять начал ломить кости холод, скручивать и ненадолго отпускать, потом приходил жар, и я распинывала пледы, и мне мешали мои волосы, которые надо было бы поднять, но руки лежали и меня не слушались...
картинки забытья цепко накладывались на картинки последней недели:
Бэтти, лукаво спрашивающая господина Шт: "А ты в каком классе?", Лиззи, дёргающая меня за рукав откуда-то снизу, тёмная прихожая, и то, как я случайно прижала себя в дверях, я дёргаю Армагеддончика за хвостик, она оборачивается, но это уже не она, а какие-то чужие уличные дети, которых я всегда боюсь, потом грязные побирушки, мимо которых я каждый день хожу, запертая дверь, на которую я наваливаюсь, духота подвала, где сдают книги, и я даже во сне помню, что у меня одна так и лежит просроченная... преподавательница литературы, которая хлопает моей работой о стол и говорит: "ну, между четвёркой и тройкой", я перевожу взгляд на соседнюю стопку "пятёрка", и она говорит: "здесь люди умело воспользовались критической литературой", а я думаю: "ну да - всё списали из предисловия книги - высший пилотаж", но понимаю смысл слов "всё давно написано - не надо изобретать ничего нового"; тот факт, что эпоха не в этом году, а следующем, а это неимоверное облегчение - из первого класса переходить в одиннадцатый - то ещё удовольствие, если потом опять в третий, а оттуда - в седьмой... белые листы, которые веером выпадают у меня из рук, простой вопрос: "у нас сейчас какой урок?" на который я не в силах дать ответ, потому что я вспоминаю, что отвыкла говорить за двадцать дней и потому что я сама уже запуталась; взлетающий к рукам литой гонг Изабель, по которому я ударяю кончиками пальцев, и от кончиков ногтей звук идёт гулкий и нужный. Но нельзя поднять глаз на того, с кем играешь - пропустишь, как в пинг-понге, и промахнёшься...

И под конец приходит сон, который иногда милостиво приходит во время болезни - он яркий, он настоящий, и я даже чувствую предметы на ощупь, и помню дерево под рукой, я чувствую своё тело, я чувствую тяжесть, я чувствую запахи, я слышу голоса, я чувствую воду, воздух... это всегда снится то, о чём думаешь последние два, три, четыре года... пять лет - я помню это с детства, и это даже не мечта, потому что в жизни я слишком трезвый человек, чтобы о таких вещах мечтать.
Во сне мечта сбывается (это не чудо - я никогда не мечтаю о чудесах - их у меня много, и я в них не нуждаюсь), и как в детстве - горькая пустота: и это оно? - то, о чём столько лет? - это же ничего... и во сне начинаешь плакать, хотя в жизни бы просто закаменел от тоски. Но сон развивается дальше, я остаюсь одна и возвращаюсь в свою будничную жизнь - я во сне мою полы и понимаю, что это было оно - то, о чём мечтал, и это б ы л о... и начинаю светиться изнутри - это приходит запоздалое счастье, а с ним я, как собака с костью, - убежать, зажать лапой, прикрыть, скрыть и никому не отдать. Ветер громко распахивает форточку, я открываю глаза, вижу, что мама принесла розовый цветок и поставила на мой письменный стол, на котором лежат десятки книг и стопки тетрадей, на котором лежит моя жизнь, я сразу всё понимаю, но знаю, что температура сейчас спала, что я проспала весь день, что могу проспать ещё неделю, что я возвращаюсь в жизнь, но меня сейчас перенесли очень бережно - так раненых приносят с войны.







Tags: свидетели
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments