Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Category:
  • Music:

Пост, исполненный пафоса и любви к Родине (только сегодня!)

Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?

Б.Пастернак




Вчерашнее Засолье изумило тёплым и ровным ветром, а не изнурительным и мёртвым зноем. На первую электричку я опоздала, влетев в вокзал в момент её торжественного отправления, разжилась билетом на экспресс, метнулась назад в маршрутку и позвонила Филиберу, который садится на другой станции: "ждите меня к обеду". Филибер слегка расстроился: "я бы книжку взял - а так сидел, как дурак, мысленно пел нотами, которые со мной...".
Когда я появилась в Засолье, ослепляя местных гопников, то папа Елены уже вскопал целую грядку под окном:
-Думал, что метр вскопаю, а ты идёшь неторопливо, однако!
Сама я была вымотана борьбой с занавесками в поезде, которые норовили улететь в окно, карнизом, который падал мне на голову, дедушкой, который велел мне стеречь пакет, а сам ушёл, а я сидела и думала: "вдруг он террорист?!"
В Майске вспоминала, как Нэнси проходила там педпрактику в колонии для несовершеннолетних преступников. У неё был класс из четырнадцатилетних мальчиков, а ей было восемнадцать, и она преподавала английский. Как-то раз её пришлось навестить подвыпившего родителя одного мальчика, а дорога к ним домой шла лесом. Нэнси с мальчиком мило болтали, шли по лесу, навещали родителя, а вечером она пришла в контору, открыла папку с личным делом и присвистнула: мальчик сидел за убийство матери.
Вздохнула с облегчением: - Хорошо, что сейчас прочитала - а то бы не рискнула с ним лесом-то идти...

Филибер приехал с цветами и с блинами. Блины с черешней и с взбитыми сливками меня почему-то не удивили, но начинка в виде папайи вызвала подозрения:
-Это, что? - спрашиваю.
-Это яблоко, сваренное в карамели с брустникой для цвета.
-А-а-а! - говорю, а сама думаю: - Музыкой наверстаю.
Ну, т.к. мои кренделя-брэцели просто побледнели и пали в неравной и невозможной борьбе с блинами Филибера.

Филибер прихватил флейты, завёрнутые в платочки, потому что я сказала, что надо сыграть. Сама смахнула пыль с флейты и сунула три папки с нотами в рюкзак. Оказалось, что некоторые ноты за последние десять лет истлели так, что прочесть уже невозможно - кое-что смогла подправить ручкой, но кое-что не вспомнила.
За те шесть лет, что моя флейта пропылилась на полке, многое изменилось: мы играли вдвоём и периодически озадаченно замирали: здесь должны были вступить вторые сопрано... здесь мою лесенку должен был подхватить второй альт... здесь вступает густой и низкий тенор, но у нас нет тенора... здесь я должна вступить из-за такта фортепиано; а эту мелодию нельзя сыграть без ксилофона.
Некоторые музыкальные инструменты становятся дровами, потому что рассчитаны на игру в ансамбле, а в одиночку они немного могут...

С Филибером мы играли вместе первый раз в жизни, но я с радостью отмечаю, что играть с листа ещё не разучилась, хотя липкий страх поднимается в рёбрах, когда понимаешь, что сейчас надо играть побыстрее, а тогда мозг не успевает подавать сигнал и обрабатывать ноты, поэтому пальцы просто должны бежать сами, а ты опускаешь глаза на другую строчку - следишь за темой того, с кем играешь, чтобы не отставать и не обгонять. Филиберу помогает природная одарённость и музыкальная образованность - сунула ему Глюка под нос: "сможешь сходу?" - Филибер играл легко, как будто играл всю жизнь, я поразилась и:
-Мы это в 4-ом классе начали играть, - злорадно заметила.

С лёгким содроганием смотрю на лестницы пассажей, которых сейчас не воспроизведу. В памяти слепящее солнце в розетке витража органного зала, неудобная одежда, натирающая блузка, пересохшие губы и отпечатки дырок на пальцах. И вот луч скользит на пюпитр, я на секунду поднимаю лицо от нот и вижу, как лучи рассеиваются в витражах и щедро осыпают пол, плечи и головы сидящих, у меня кончается дыхание, я спохватываюсь, глаза мечутся по листу, потому что кто-то сейчас играет один, пока я считаю ворон. Но чья-то рука - белой молнией - на сотую долю секунды пролетает над тактом, и можно схватить конец потерянной нити. Потому что вы вместе играете второе сопрано и должны ровно и неизменно оттенять верхних.

И, конечно, никогда не играть потом - потому что быть живым больно, страшно и... не очень смешно, если совсем честно.

Елена предложила пойти в рощу близ ветки железной дороги, где заброшенное советское кладбище с ржавыми памятниками со спиленными звёздочками. Там были широкие тропинки, усыпанные сосновыми иглами; из-за деревьев доносились истошные крики поездов, но звуки города не долетали... и место было совершенно Крапивинское - его пространство всегда огорожено парком с аттракционами, кладбищем, через которое нужно пройти ночью, нагретыми рельсами, на которые нужно положить монетку, чтобы её раскатало в тонкий блин; семенами полыни, растёртыми в ладонях, розовыми свечками иван-чая, зарослями ковыля и сурепки. Там ещё всегда есть мороженое на деревянных палочках, капающее белыми звёздочками, - у нас тоже было мороженое. И огромный яблочный пирог с целым озером повидла, какое в детстве всегда мазали на хлеб; в повидле были утоплены подвяленные уже яблоки, и весь он походил на июльский полдень - пышностью, округлостью, невесомостью.

Усталые, пыльные и счастливые пришли с Филибером на родной уже вокзал - два здания: дореволюционное, деревянное, резное - пригородные кассы, здание двадцатого века - похожее на телефонную будку из алюминия и стекла, - этакий привет из семидесятых, эпохи Стругацких НИИЧАВО.
В столбах солнца - лёгкие танцующие пылинки, у нас хорошее настроение: шли через город, местная компания загорелых девушек из солярия и кавалеров ордена спортивных штанов и одиноких роз не отрывала от нас глаз. Мы разговаривали, но краем взгляда я заметила, что пиво все пить перестали, а сигареты нервно потушили. Одна девушка крикнула:
-Скажите только - откуда? из Ижуцка?
Опустила голову и заклинала, чтобы больше ничего не спросили и... как ни странно, но не спросили больше ничего, а главное, что не пожелали: ии пожеланий скорейшей смерти, ни тебе анального секса, ни орального, ни вообще ничего банального - я даже как-то приободрилась.

Оказалось, что электрички нашей нет, но есть другая - не тревожься, дорогая - домой ехали терпеливо выстаивая на всех постах, таясь во всех кустах, преодолевая иркутный мост, долгий, как вздох, Филибер выходит до болот "гримпинская трясина, привет!", потом всегда гасят свет, и я смотрю отражения огней и всех приболотных красот.
На каком-то разъезде стоит вагон, наполенный новобранцами, которые напоминают розовых крысок, висящих на всех подножках, выглядывающих из всех окон. Они чему-то бурно радуются, машут электричке руками. Мы стоит рядом около минуты, а я намеренно не смотрю в окно, потому что я не настолько смелая, чтобы так легко портить себе настроение. Впереди я вижу пожилую женщину, которая почему-то искренне улыбается и ответно машет этим крикливым мальчикам. В последний момент я себя пересиливаю и поднимаю мрачное лицо - как ни странно, но никто из мальчиков не показывает ни кулак, ни фак, и я даже пугаюсь немного: мир целый день показывает мне свою светлую сторону? - я должна это оценить и про это написать, - думаю.
Гулкий и пустой вокзал, который пропускает навылет толпы людей и ночной тёплый воздух - из тунеля вверх и вниз - в распахнутые двери - насквозь. И сливаешься с чёрным потоком людей привокзальной улицы, с церковью на горе и особнячком гостиницы, вывеска которой всегда вызывает умиление ("гостиницаъ"). Ноги торопливо идут по длинной улице, шарахаясь от силуэтов дворников в фартуках, выныривающих из-за фонарей. В маршрутке рядом со мной сидят два очень милых и очень пьяных дяденьки с целым лукошком лесной клубники, которой им приспичило угостить именно меня, и мне даже жалко морозить из ледяным взглядом, поэтому неумело пытаюсь изобразить что-то вроде извиняющей улыбки.

Дома усталость наваливается такая, что сил остаётся только стянуть платье через голову, нырнуть под душ, смыть копоть, пыль и тушь, но и речи нет о том, чтобы развязать фенечки на руках и ногах, а лучше сразу повалить себя в кровать, но не спать, а прокручивать кадры этого дня... и вспоминать свою преподавательницу по философии (иногда я думаю, что ради четырёх лекций за четыре года пединститут и затевался) - чем больше и глубже днём работала душа, тем лучше ночью работает голова, но чтобы её остановить надо что-то пить - древние пили пиво или зелёный чай, потому что только это может замедлить кровь и остановить мысль. С этим и засыпаю наконец:

Смеется Ева, яблоком грозя,
Мол, не ходил бы ты, куда нельзя,
Но, если верить болтовне,
Как раз туда и надо мне,
Таков мой жребий или, так сказать, стезя.

Не сомневался б в глупости дурак,
Не уверялся б в мудрости мудрец,
И если б каждый, если б всяк
Порой не пятился, как рак,
То, может, каждый был бы счастлив, наконец.

Был барабанным боем пьян скрипач,
Восторгом прозы полон был поэт,
Вконец расстроенный палач
Впадал бы в транс, впадал бы в плач,
Топор сменяя на дуэльный пистолет.

А там, вверху, не тают облака,
И все течет, и все плывет река,
И, если это наяву,
Как я без света проживу? -
Но гаснуть свет не собирается пока.

Сто верст вперед - до запертых ворот,
Сто верст назад - там петухи кричат,
Там петухи поют восход,
Там кто-то вволю ест и пьет,
И кто-то плотник там, а кто-то музыкант.

И музыкант до точки допоет,
И плотник гвозди вовремя вобьет, -
Тогда в открытую ладонь
Уткнется мордой белый конь,
И белый всадник дружелюбно подмигнет...

Екатерина Ачилова



(да, я знаю - такой русской меня ещё никто не видел - думаю, я могла бы украшать булочную лакированным плакатом из серии "девушка со снопом":)





Tags: "а за тобой летят бабочки", "где ступают мои лодочки", once upon a time..., запечатления
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments