Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

от Октябрьской до Чистопрудной - переход на другую линию и обратно

- Скажите, пожалуйста, как мне попасть отсюда на Благовещенскую улицу? - спросила я.
-На Благовещенскую? Что-то я не знаю такой...
-Она пересекает Крестовоздвиженскую, вот эту, которая идёт отсюда.
-Ну-у? Разве это была Крестовоздвиженская? Вот интересно, какие название были божественные... Она - Октябрьская. А та, что вам надо, наверное, улица Свободы. Я не знаю, как следует, я на улице Зины Золотовой живу...

(Ольга Берггольц, "Дневные звёзды")



Вчера, рассматривая фотографии veraklo, рассказывала маме о том, что к Лубянке можно просто выйти через Мясницкую от Чистых прудов, но не хуже - по переулку, где Фёдор Печатник, которого окружили башни синего стекла, серого и чёрного. Морщила лоб, тёрла рукой и говорила:
-Улица-улица... чёрт, здесь тоже такая есть, но я не помню, связана с Октябрём? - не помню...
И в продолжение разговора вдруг всплывает Богоявленский переулок, который ул. 25-го Октября, и я радостно прихожу сказать, что вспомнила, что вспомнила и то, как пыталась запомнить по аналогии с ижуцкой, но трудно и путаются...

И каждую осень вспоминаю замаскированный плакатами "Кузи" и "Алёнки" Детский Мир, тьму, сгущающуюся за то короткое время, что ты едешь в метро, за тот культурно-исторический пласт, опустившийся просто на один уровень под землю, за каждодневную боязнь - спускаться в Аидоад с сотой долей вероятности, что наверх ты не поднимешься, но уж если поднимешься и толкнёшь захватанную стеклянную дверь, то с радостью примешь даже нищих, и алкашей, и торговок, и весь тот ад, который, вопреки толкам, находится на земле, а не под... и все эти банки, вёдра, тусклые вещи и яркие овощи, поблескивающие в неверном свете фонарей, россыпи последней облепихи, чьи-то уцелевшие астры, стеклянные горы банок с чем-то рыжим и чем-то красным, с склубившейся тьмой колготок, платков, чулок, картошки, кулей, кульков и кулём, сидящих, стоящих и бодро притопывающих.
Это всегда бодрая и атлантическая (от Атланты, а не Атлантиды) часть города, а не интеллигентный центр, в котором можно ухватить и удержать все ниточки от купеческого до советского, от интеллигентского до мещанского...
От памятника печального Грибоедова и трамвая, делающего круг по рельсам с прилипшими листьями, которые нанесло с Чистопрудного, до оглушительно-ревущей клоаки входа в ад, который Аид по строю и хору замысла - от колон на входе, до стеклянно-гранитной будки на выходе.
От домиков с ветхозаветной соломою, где лепятся девственно-белые лебеди и простецкие серошейные уточки, до грязных скамеек, где сидят подмёрзшие женщины с нарисованными лицами, мужчины, напоминающие почему-то пьяных офицеров времён неудавшейся крымской кампании - они всегда норовят пристать; до суворовского особняка, который новоекатерининская больница, но жизнь там теплится так едва-едва, что кажется, что он пуст и только скверик и бульвар, засыпаемые остатками листьев, которые так патриархально и странно смотрятся в этих узких реках, куда стальной серой рекой вливается транспорт. И трамвай доживает и дозвякивает, печально вторя собрату, когда-то покинувшему Невский.

А у Ольги Берггольц, оказывается, есть совершенно прекрасные воспоминания в прозе: от ерёшика, которым протирали закопчённые стёкла ламп, до белого кружевного кораблика новорожденной сестры Муськи...
Вещи, в которым тебя подносят на руках и позволяют потрогать - от шишечек рогов оленьей головы, до тёмного дерева иконы, которые я потом с удивлением всегда встречала заграницей - они там были всегда совсем чёрные.
И яркое воспоминание детства - красный настоящий зонтик. И сразу всплывает свой зонтик, купленный мамой - детский, но настоящий, красно-чёрный зонтик, поделённый на сектора, с кисточкой на ручке. Зонтик был сломан тут же - я уселась в него, как Винни-Пух и Кристофер Робин, и спицы жалобно хрустнули.

И от жалобного хруста до пения одной строчки няньки:

"Тогда Авдотья опускала полог, садилась на кровать, аккуратно вытягивала руки на мощных своих коленях и, уставив куда-то неподвижный, отсутствующий взгляд, заводила на всю квартиру тоненьким, "долгим" голосом, точно плача:
А как родимая сторо-о-онушка...
И дальше она не могла пропеть ни одного слова, сразу, мгновенно, мелкие слёзы заливали её широкое лицо, и она плакала тем же тонким, тоскующим голосом, без слов, без жалоб, лишь время от времени выводя свою единственную фразу:
А как родимая сторо-онушка...
Непонятная, тягостная тревога начинала томить меня, когда тонко пела-плакала Дуня в нашей опустевшей вечерней квартире, за тёмным свои пологом у гладкой сырой стены.
Мы теребили её: - "Дуня, Дуня, не пой, страшно", но она, неподвижная, с окаменевшим, разъеденным слезами лицом, с покрасневшим носом-уточкой, казалось, не слышаала нас, пока мы сами не начинали реветь в голос. Тогда она, словно проснувшись, кидалась к нам:
-Ай, тошно моё лихо! Ну, вы цего? Вы цего? Вам плакать нельзя, у вас папа-мама есть...
-А зачем ты плачешь?
-Так. У меня мамы нет. Папы нет. Сиротка я. Гужово вспомнила. Братуху жалко. Была бы грамотная - письмо бы написала.
Её главной болью и горем была её неграмотность. Она неуёмно стыдилась, что "тёмная дура", безграмотная, мучилась этим, хотя за Невский кругом были неграмотные - и дворник, и водовоз, и полотёр, и много жильцов и жиличек. Но им это было всё равно, а Дуня страдала оттого, что неграмотная и на наши книжки смотрела, как голодный смотрит на хлеб, и иногда спрашивала:
-А это какая буква? А это? Ну, букве А я уже науцилась. Лялецка, научи меня исцо одной буковке..."
Tags: once upon a time..., свидетели, чужие слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments